Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

эфир

Временная, но победа



Мэр Москвы Собянин испугался “раскола общества”, остановил голосование и сказал, что на Лубянке ничего ставить не будут.

“Всем спасибо, все свободны.”

Что из всей этой трагикомедии следует?

1. Прежде всего, из этого следует совершенно страшный вывод – все это голосование было вовсе не “отвлечением внимания граждан от более насущных проблем”, не желанием расколоть патриотов на “красных” и “белых”, не попыткой демократическим путем торжественно установить памятник святому князю Александру к его 800-летию. Это была именно наглая, агрессивная, циничная акция по возвращению памятника основателю большевистской пыточной на пустующую Лубянку, инициированная союзом коммунистов и той части спецслужбистов, для которых история России началась в 1917 году. Поэтому, к большому сожалению, прав был Венедиктов, который говорил, что если победит Дзержинский, то его точно установят, а если св.Александр Невский, то его еще могут не установить. Но поскольку динамика голосования была явно не в пользу Дзержинского, то его просто остановили, чтобы избежать неизбежного и оглушительного позора – неизбежного в восприятии власти, потому что лично я как раз уверен, что исход этого голосования был бы непредсказуем.

2. По всей видимости, власть до сих пор пребывала в порочной иллюзии, что большинство патриотически настроенных граждан нашей страны сильно ностальгируют по коммунизму и поддержат все “красное” и советское, а поэтому пойти навстречу поклонникам “железного Феликса” – выгодно и перспективно. Но это голосование доказало, что такое восприятие наших патриотов несколько неадекватно – большинство из них в гробу видало Дзержинского, если вообще видало, не говоря уже о выборе между этим богоборцем и святым русским князем. И здесь стоит поблагодарить всех православных, кто вопреки многим отговоркам и оговоркам зашел на сайт «Активного гражданина» и сделал единственно правильный выбор – да, мы показали, что нас большинство, хотя бы здесь и сейчас, в этом конкретном, но фатально важном вопросе. И это очень временная, но победа.

3. Отдельная благодарность – всем священнослужителям, которые однозначно высказались против Дзержинского, чем способствовали значительной мобилизации православных прихожан. Все-таки у компромиссов с “красной” ересью должны быть какие-то пределы и Дзержинский стал таким пределом.

4. Сохраняющаяся пустота на Лубянской площади – это, конечно, самый наглядный символ той идеологической пустоты, в которой уже тридцать лет пребывает Россия и которая все больше напоминает откровенный застой. Но как бы нас не мутило и не тошнило от этой пустоты, необходимо понимать, что уж лучше эта пустота, чем любая идеологическая альтернатива, враждебная Православной Церкви и несовместимая с православной миссией России.

5. Да, сейчас мы победили и победы надо ценить, но указом Собянина угроза возвращения "железного Феликса" на Лубянку вовсе не предотвращена, а только лишь отложена на неопределенный срок, пока очередной "союз офицеров и сталинистов" не проявит инициативу, подготовившись не в пример лучше, чем в этом раунде. Значительная часть граждан до сих пор запуталась в целом ворохе национал-большевистских мифов и распутать его за один день не получится – только молитвой и постом, просвещением и катехизацией, пропагандой и политической борьбой, ежедневно, системно, всю жизнь, и без какой-либо надежды на быстрый результат.

6. Кроме того, что это хороший урок для власти, другим промыслительным последствием этой февральской авантюры стало значительное “исправление имен” – очень многие православные патриоты и консерваторы за все эти дни, кто до сих пор испытывал наивные иллюзии в отношении таких персонажей и явлений, как Прилепин, Стариков, Федоров, РНЛ, «Изборский клуб» и т.д., вдруг увидели всю их неправославную сущность и пересмотрели свое отношение к самой идее компромисса с коммунистической ересью. Хотя с самого начала можно было понять, что там где слишком много реверансов в сторону советского, на самом деле еле скрывается настоящее коленопреклонение перед большевистским.

7. Между тем, в Москве обязательно нужно поставить большой, заметный, красивый памятник государю Ивану III Великому. Не забудем об этом.
эфир

Голосование за выбор между святым и убийцей святых началось

Голосование на "Активном гражданине" началось: на данный момент за св.Александра Невского - 51%, за Дзержинского - 48%.

Я абсолютно убежден в том, что противников возвращения "железного Феликса" среди москвичей - безусловное большинство. Но между первыми и вторыми есть одна существенная психологическая разница.

Сторонники Дзержинского точно знают, что они хотят - вернуть махровый совок и уничтожить всех несогласных, поэтому каждый из них непременно проголосует, и не один, а еще "того парня приведет". Единым широким фронтом.

Противники Дзержинского же будут вести бесконечные разговоры про "провокацию" и "подставу", изображать из себя эстетствующих москвофилов, сокрушаться о заведомо непроходимых альтернативах, печалиться о фонтане (о котором они только вчера узнали) и, конечно же, с умным видом убеждать друг друга, что "Александр Невский не имеет никакого отношения к Москве", да и вообще "сложная фигура". А уж саму идею голосования "за Невского" будут воспринимать как сугубое одолжение неизвестно кому.

В то время как сторонники Дзержинского, давно мечтающие снести всю эту систему РФ в ад, будут цинично пользоваться всеми ее возможностями, слабостями и лазейками, чтобы "не тушкой, так чучелком" добиться любого своего памятника и сохранить любую свою "Войковскую", как они уже это сделали в 2015 году, когда на этом же "Активном гражданине" за переименование станции высказалось 35%, а за сохранение имени убийцы последнего русского царя - 53%.
эфир

100 лет Русского Исхода: от поражения к победе



Прошло ровно 100 лет с трагических дней Русского Исхода – с 14 ноября 1920 года на 126 судах специально организованной Русской эскадры в крымских портах, около 145 тысяч лучших представителей русского народа, до конца сопротивлявшихся коммунистической агрессии, покинули Россию и отправились в неизвестность. Гражданская война еще не закончилась, но Крым уже был сдан и началась долгая история русской эмиграции, по большому счету растянутая на все десятилетия советского кошмара.

Много можно и нужно сказать горьких слов об этой исторической катастрофе, но обратим внимание на то, что история Крыма как уникального оплота Русского мира более чем актуальна и в наши дни. Сегодняшние коммунисты больше всего паразитируют именно на патриотических настроениях наших граждан, естественно переживающих распад Советского Союза как единого государства, геополитически скрепляющего все территории исторической России. В итоге для очень многих современных патриотов советское и русское слились в неразличимое целое, и саму марксистско-ленинскую идеологию они воспринимают чуть ли не как национальное мировоззрение русского народа. При этом со стороны практически всех нормальных патриотов всегда можно услышать рассуждение о том, что падение коммунистической власти, конечно, совсем не жалко, но вот распад Союза это настоящая трагедия и лучше бы было, чтобы Союз отказался от коммунизма, каким-то образом эволюционировал в правильную сторону, но вот само государство бы сохранилось в прежних границах. Я и сам так считаю, и не знаю ни одного патриота и государственника, который бы хоть сколько-нибудь оправдывал Беловежский сговор и все его последствия.

Но как это ни парадоксально на первый взгляд, если бы все самые прекрасные и правильные реформы в СССР можно было совместить с сохранением его прежних границ, то для абсолютного большинства русских патриотов отношение к коммунистической ереси и всем злодеяниям советской власти было бы несравнимо более спокойным и притупленным, а иные вообще бы не понимали, что в этой власти было плохого: это было бы все то же самое государство, в тех же самых границах, как будто бы ничего особенно страшного оно никогда не совершало, как будто бы это государство не достойно самой строгой кары со стороны всемогущего Творца, которому оно с самого начала объявило тотальную войну.

И вот тут возникает самый главный вопрос – как мы вообще воспринимаем СССР, чем это государство является с точки зрения нашего мировоззрения? Если наше мировоззрение православное, то самое главное, что мы точно понимаем про это государство, так это то, что оно было оплотом мирового богоборчества, “катехоном” идеологического атеизма, систематически уничтожавшим Православную Церковь, так что несколько поколений русских и нерусских людей никогда не имели доступа не то, что к какой-то богословской литературе, а даже к Библии, а открытое исповедание христианской веры означало в лучшем случае конец любой карьере, где убеждения человека имели хоть какое-то значение.

Для христианского сознания должно быть совершенно очевидно, что такое государство Бог миловать не будет и его геополитический распад – это самое милосердное из того, что с ним вообще может случиться. И стоит только удивляться тому, что после всех мерзостей перед Богом, которые десятилетиями творила советская власть, она пала практически без единого выстрела, позорно и унизительно, а многие его граждане даже не очень поняли, что именно с ним произошло.

Видимо, Господь еще очень жалеет русский народ, видимо, Россия Ему еще нужна – разумеется, по молитвам русских святых и благодаря тому, что все-таки совсем не весь народ “принял революцию”, а лучшая часть народа до конца сопротивлялась: духовно и физически. “Впрочем, Я оставил между Израильтянами семь тысяч мужей; всех сих колени не преклонялись пред Ваалом, и всех сих уста не лобызали его” (3 Цар 19:18).

Если бы СССР сохранился в его прежних границах, то очень многие патриоты и консерваторы сейчас считали бы себя обязанными большевистским вождям, некогда собравшим и удержавшим все русские земли в едином государстве. И тогда бы у коммунистов были все основания говорить, что мы живем в государстве, основанном Лениным и Сталиным, и всю жизнь должны быть им благодарны. Но именно распад СССР лишил коммунистов этого аргумента, а русских патриотов хоть какой-то необходимости благодарить революционных богоборцев за это “спасение”. Вместо этого мы знаем, что именно Сталин, Ленин и Хрущев, нарезали территорию исторической России на отдельные “свободные республики”, всегда в ущерб Великороссии, и Советский союз распался именно по нарисованным границам советских республик.

И теперь уже Россия собирает свои исторические земли не с лозунгами “мировой пролетарской революции”, а с целью установления элементарной исторической справедливости, и многострадальный Крым был воссоединен с Россией не под коммунистическими символами, а под русским трехцветным флагом, имперским двуглавым орлом и даже с новым гимном, где вместо Ленина речь идет о Боге. Без какого-либо ленинизма и сталинизма, и даже вопреки им. И если 100 лет назад герои Белого сопротивления трагически констатировали – “Крым сдан”, то сегодня мы можем прямо констатировать обратное: Крым – возвращен!

А в каждом крымском городе, конечно, необходимо установить заметный мемориал в честь Белой армии, до конца защищавшей эту землю от красного антихриста.
эфир

Главный смысл праздника 4 ноября



Праздник Народного единства 4 ноября был введен 15 лет назад, на волне борьбы с угрозой “оранжевой революции”, когда Кремль пытался очень неуверенно опереться на патриотические настроения и наконец-то ввести настоящий национальный праздник, укорененный в истории и затмевающий 7 ноября. Это было более чем правильное, давно востребованное, перезревшее решение, идеологически поддержанное большинством известных мне консервативных публицистов того времени, вдохновляющее и обнадеживающее. И приходится лишь констатировать тот прискорбный факт, что самые правильные телодвижения в патриотическую сторону наша власть совершает только тогда, когда чувствует опасность и вообще “всё плохо”. И как если бы не было Евромайдана, то не было бы и возвращения Крыма, так и если бы не было первого Майдана, то не было бы и этого славного праздника.

Но дальше с этим праздником возникла та же проблема, с которой сталкиваются все позитивные идеологические начинания Кремля – движение в сторону правильной идеологии наткнулось на полный идеологический вакуум самой власти, чуждой любых мировоззренческих самоограничений и действующей по ситуативному принципу ad hoc. В итоге столь значимый праздник национального возрождения превратился в такую же, ни к чему не обязывающую формальность, как его бессмысленный антипод – так называемый День России 12 июня.

И уже через два-три года стали раздаваться то ли унылые сетования, то ли злорадные упреки, что этот праздник якобы “не прижился” и “народ его не понимает”. С предсказуемым подтекстом – в отличие от 7 ноября, который весь народ якобы не забыл и во всю отмечает. Однако в этом рассуждении сквозит откровенный цинизм, ведь для того, чтобы день “великой октябрьской социалистической революции” когда-либо “прижился” и народ его “понимал”, сама революционная власть из года в год систематически насаждала его культ, не спрашивая никаких советов и не терпя никаких возражений, так что уже новые, идейно выдрессированные поколения “советского народа” воспринимали праздник “ВОСР” как такую же естественную данность, как осенний дождь или зимний снег. Разумеется, никакой, хоть сколько-нибудь заметной и эффективной идеологической работы наша власть в отношении этого праздника не проводила, ограничиваясь возложением цветов к памятнику Кузьме Минину и Дмитрию Пожарскому, и превратив его из дня православного и национального возрождения России в очередной день многонациональной и многоконфессиональной политкорректности, как будто извиняясь за то, что пришлось обратиться к событиям “допотопной” русской истории, никому не интересной и совсем не толерантной.

Я успел застать последние годы существования настоящей советской школы и очень хорошо помню, как нас буквально воспитывали в режиме праздничного советского календаря, каждый раз объясняя космический смысл и 7 ноября, и 23 февраля, и 22 апреля, и 1 мая, и, конечно, 9 мая. К 22 апреля все школьники должны были выращивать цветок в горшочке и приносить к большому портрету Ленина, неизменно выставлявшемуся перед классом, подобно праздничной иконе (я сам ни разу такой цветок не вырастил, что считалось страшным позором). И таких примеров сакрализации государственных праздников можно привести сколь угодно много. Конечно, в нашу эпоху невозможно и не нужно заниматься насаждением подобной “гражданской религии”, но разъяснять смысл праздника и создавать соответствующую атмосферу наше государство просто обязано, по крайней мере, на уровне элементарного воспитания и образования. Но многие ли школьные учителя вообще рассказывают своим ученикам накануне 4 ноября, что именно отмечается в этот день и почему именно это событие решили возвести в праздник Народного единства? Или у них даже нет такой задачи и для большинства наших школьников начало ноября скорее ассоциируется с Хэллоуином, чем с Мининым и Пожарским?

Между тем, для многих это будет новостью, включая советских и постсоветских учителей, но 4 ноября, а точнее, 22 октября по юлианскому календарю, праздник Казанской иконы Божией Матери, укоренен в истории России несравнимо глубже, чем т.н. ВОСР, бывшее не более, чем насильственным захватом партией большевиков города Петрограда.

Установлен был этот праздник не только в дореволюционные времена, но и в допетровские, а именно в 1649 году, когда царь Алексий Михайлович Романов ввел его как общегосударственный – в память о победе над польско-католической оккупацией и началом восстановления Московского царства. Но сущностная проблема 1612 года, в восприятии “средневекового” религиозного сознания, заключалась не в том, что власть в Кремле захватили этнически нерусские (тем более что поляки это славяне), а в том, что власть захватили неправославные.

Напомню, что заточенный в Чудовом монастыре Патриарх Гермоген вполне готов был согласиться на власть королевича Владислава Сигизмундовича, но единственным его условием было принятие польским ставленником православного христианства. Потому что главный смысл служения русского царя – в защите и распространении православной веры, это не просто царь этнических русских, это царь Третьего Рима. И таким образом в России вполне могла бы утвердиться польская династия, которая в скором времени, конечно же, бы сильно обрусела. Но, в свою очередь, весь смысл польской оккупации был в том, чтобы окатоличить Русь, потому что могущественное новообразование Речь Посполитая воспринимала себя как таран католической миссии в Восточной Европе и была таковым тараном. Вообще, замечу в скобках, что у нас до сих пор очень недооценивается историческое значение Польши XVI-XVIII веков: для современного русского человека это какая-то “маленькая страна” к западу от России, а в контексте европейской геополитики и католической истории это огромная держава, реальный претендент на роль католического катехона, не раз спасавшего номинальный западный “катехон” – империю Габсбургов… Также и пребывающий в смоленском плену у поляков митрополит Филарет (Романов) готов был согласиться с польской властью, но ссылался на позицию Патриарха Гермогена, будучи уверенным в том, что тот не дрогнет и останется верным Православию до конца.

Следовательно, преодоление Смуты в 1612-13 гг. имело, прежде всего, религиозное, христианское значение, это было восстановление не просто Московского, а именно Православного царства. Единственного в то время независимого православного государства в мире! И поэтому это событие имеет не локально-этнографическое значение, как не редко пытаются его представить наши «прогрессисты», а всемирно-историческое. В спасении православного мира — вот в чем главный смысл праздника 4 ноября!

Идея обозначить эту памятную дату в качестве “Дня народного единства” часто преподносится как противовес дню “ВОСР”, который если и имеет какое-то отношение к народности, то только как праздник народного раскола. В действительности народное единство – это именно то, что явили все герои 1612 года, когда вопреки русофобским мифам о неспособности русских к самоорганизации все страты русского общества объединились в общей задаче свержения еретического ига и восстановления единого Русского государства. И священство, и аристократия, и купечество, и казачество, и крестьянство, все проявили себя в этом святом общенациональном деле, так что если уж рисовать какие-то многофигурные картинки к этому празднику, то в них нужно изображать представителей всех социальных слоев того времени, а не всех возможных народностей РФ в их национальных костюмах, как это принято все последние годы.

День народного единства – это не про то, как русские объединились с нерусскими, а про то, как русские православные люди объединились друг с другом, чтобы свергнуть неправославных. И я совершенно уверен, что все нормальные граждане России, не причисляющие себя к русскому народу, никак не переживают по поводу того, что в России введен этот праздник и что он может быть истолкован в каком-то ксенофобском ключе, тем более по отношению к народам, которые никакой негативной роли в событиях Смутного времени не играли. Только мысля в категориях искусственного советского интернационализма можно бороться с угрозой этнических конфликтов путем культивирования этнического многообразия, тем самым только закрепляя в сознании соответствующих граждан их нерусскую идентичность. Если кто-то живет в России своими особыми этническими или субэтническими традициями, то им совершенно не требуется демонстрировать эти традиции по поводу и без повода на главных площадях страны, тем самым только напоминая им об их культурной инаковости. Этот великий праздник вообще не об этом, но поскольку у нашего государства нет никакой идеологии и каждый преподаватель на местах волен сам интерпретировать его по своему усмотрению или вообще игнорировать, то новые поколения российских граждан будут воспринимать его как какой-то странный бессмысленный выходной типа “дня России”, только почему-то в начале ноября. Да и почему “день России” в середине июня, тоже совсем непонятно.

Катехон.ру
эфир

"Это просто какой-то позор..."

Если святитель Филарет, митрополит Московский, готов был пойти на конфликт с самим царем, но принципиально отказался освящать Триумфальные ворота на площади Тверской Заставы только лишь потому, что их украшала статуя языческой богини, хотя никакого религиозного значения она не имела и служила лишь неотъемлемым элементом ампирной эстетики, то митрополит Екатеринбургский Кирилл (Наконечный) с радостью освятил памятник Василию Ивановичу Чапаеву, оправдав это тем, что Чапаев - "воевал за свою родину. С той и другой стороны были русские люди, были подвиги, были геройства, а Василий Иванович — он настоящий народный герой, <...> Он был верующий человек, не снимал нательный крест, венчался со своей женой" <...>

Конечно, такой риторикой можно оправдать все что угодно, но только к христианству это никакого отношения не имеет и прямо христианству противоречит.

Во-1х, даже если бы до того, как Чапаев вступил в ряды большевиков, он был бы сугубо верующим благочествым воином, его память культивируется вовсе не за его геройство в Первую мировую войну, а за участие в большевистской революции и Гражданской войне на стороны РСДРП(б) - экстремистской организации, путем массового террора навязавшей России антихристианскую, антиимперскую и антинациональную идеологию.

Во-2х, с того момента, когда Чапаев вступил в РСДРП(б), - а произошло это ДО революции, 28 сентября 1917 года, - говорить о нем как о хоть сколько-нибудь "верующем человеке" совершенно бессмысленно, потому что эта партия поставила своей целью уничтожение любой религии, и если в том же Екатеринбурге впоследствии были взорваны какие-либо храмы и убиты какие-либо священники, то в том числе потому, что бравый Василь-Ваныч Чапаев геройски сражался за эту партию и способствовал ее победе на Уральской земле.

В-3х, никаким "народным героем" Чапаев никогда не был - его культ был совершенно искусственно создан большевистским государством, сначала с помощью книги писателя Д.А.Фурманова в 1923 году, а потом с помощью фильма "Братьев Васильевых" в 1934 году. Казалось бы, за 30 постсоветских лет, не считая перестроечных, все это уже должно быть достаточно хорошо известно, но, видимо, нуждается в постоянном и занудном напоминании.

И, наконец, в-4х, это может звучать очень неожиданно даже для многих современных православных, но никакое "геройство" и никакие "подвиги" сами по себе для христианства не имеют никакого значения, если они не связаны с отстаиванием православной веры, а если они хоть каким-то образом направлены против Православия, то это уже не геройство, а антигеройство, и поэтому с православной точки зрения все памятники и топонимы в честь товарища Чапаева должны не освящаться, а быть ликвидироваными, равно как и в честь всех остальных большевиков, начиная с Ленина, Сталина, Свердлова, Дзержинского и т.д.

Поэтому то, что произошло в Екатеринбурге - это очень печальный факт, и особенно прискорбно, что это случилось в том самом городе, где из-за таких "верующих" "героев", как Чапаев, была расстреляна Царская семья, а совсем недавно стараниями идеологических наследников Чапаева предотвращено строительство православного собора святой Екатерины.

Зачем и кому нужно было это, строго говоря, кощунственное действо, совершенно не понимаю, но Церковь от этого ничего не приобрела, кроме очередных злорадных упреков в желании понравиться всем и каждому, а в итоге никому.
эфир

Памяти Владимира Сергеевича Соловьева (1853-1900)




13 августа исполнилось 120 лет со дня смерти Владимира Сергеевича Соловьева (1853-1900), фактического основателя т.н. Русского религиозно-философского ренессанса, чья философия оказала наибольшее влияние на русскую мысль ХХ века.

С православной точи зрения к Соловьеву, конечно, выдвигается целый ряд существенных претензий: это и его неоплатонизм, и гностицизм, и софиология, и экуменизм, и филокатолицизм, и антивизантизм, и многое другое. Но для предметного спора с соловьевской линией необходимо понять, почему именно этот человек сыграл поворотную роль в истории русской интеллектуальной культуры, чем именно он смог настолько поразить современников, что всю историю русской философии мы до сих пор делим на “до” и “после Соловьева”. По-моему в объективной оценки его наследия, по крайней мере, при первом приближении, стоит выделить три аспекта.

1. Когда я был еще подростком, однозначно определившим свои философские взгляды как идеалистические, и страстно и пристрастно читал все, что касалось истории идеалистической мысли в России, то, как мне тогда казалось, очень хорошо представлял себя на месте молодого, ищущего русского разночинца конца XIX и понял, каким событием оказался Владимир Соловьев для тогдашней читающей публики. Какая интеллектуальная мода тогда царила среди разночинства, студенчества, молодой интеллигенции и прочей “передовой части общества”? Прежде всего та, которая способствовала разрушению традиционного, средневекового миропорядка, т.е. разного вида материализм и позитивизм, а если местами и восходили какие-то неоромантические идеи, то никакой целостной, полноценной, системной альтернативы грубому секулярному редукционизму они не представляли, только лишь очередные сантименты против “науки” и “разума”. К беспредельному сожалению, ни синодальные иерархи, ни духовные академии, ни какие-либо консервативные и неославянофильские круги и кружки не могли хоть сколько-нибудь приостановить, подорвать или подкорректировать этот агрессивно-атеистический мейнстрим. И вот в эту фатальную ситуацию вторгается академически воспитанный и одновременно прошедший радикальную духовную эволюцию Владимир Соловьев со своей беспощадной критикой современной философии с позиций последовательного идеализма («Кризис западной философии. Против позитивистов» (1874), «Критика отвлеченных начал» (1880) и др.). И очень скоро становится услышанным теми, кто до сих пор выбирал исключительно между разными сортами вульгарного или “научного” материализма. Независимо от содержательных особенностей этой критики стоит признать, что это был настоящий подвиг, развернувший интеллектуальную моду в сторону метафизики и мистики настолько, насколько это было вообще возможным. Это только потом будут и сборник «Проблемы идеализма», и эпохальные «Вехи», и Религиозно-философские собрания, и весь Серебряный век, но все это бурное цветение, воспринимаемое революционными материалистами не иначе, как “поповщина” и мракобесная реакция, имело одного основателя – Владимира Соловьева.

2. Влияние Соловьева, конечно, не было бы столь грандиозным, если бы сводилось только к одной критике идеализма, потому что в альтернативу секулярному мирозвоззрению Соловьев всю жизнь поэтапно развивал свою собственную универсальную систему, охватывающую все основные дисциплинарные сферы философского знания: и теологию, и онтологию, и гносеологию, и этику, и социальную философию, и эстетику. И этот системный универсализм Соловьева был обусловлен не просто его редкой разносторонностью, а совершено ясным пониманием того, что если мы верим в существование единой абсолютной Истины, то мы можем найти ответы на все основные мировоззренческие вопросы, исходя из этой Истины. Соловьев называл свою онтологическую позицию “всеединством”, и хотя с православной точки зрения этот термин довольно спорный, с этой же точки зрения невозможно отрицать, что всемогущий и всеблагой Творец имеет замысел обо всем и вся, и что все в этом мире имеет свой промыслительный смысл. Энциклопедический универсализм Соловьева – это его существенное преимущество перед всей прежней русской идеалистической философией, которая за редким исключением ограничивала свои рассуждения отдельно взятыми темами, в значительной степени концентрируясь на внутри-православной и внутри-российской проблематике. Соловьев же строил свою философию не просто как русский, а как общеевропейский мыслитель, как будто бы обращаясь ко всему человечеству, что и позволило ему быть услышанным во всем мире. «Философские начала цельного знания» (1877) или «Оправдание добра» (1897) это уже не примечательный russian authentic, это философия по гамбургскому счету, сохраняющая свое значение независимо от каких-либо национальных особенностей и различий. Вот это очень серьезная проблема, которую я всю жизнь объясняю нашим патриотам и националистам: любой концептуальный вопрос о России и русских может быть решен только как следствие более общих, универсальный вопросов, а если все мировоззрение сводить исключительно к национальным интересам, то оно будет заведомо ложно и никому, кроме немногих представителей этой нации, не интересным. Такие имена первого ряда русской идеалистической мысли, как Хомяков, Самарин, Страхов, Данилевский или Леонтьев в своей философии исходили из сугубо русских проблем и решали свои вопросы ради именно русских проблем, почему наднациональное содержание их философии не оказалось не столь заметным. Соловьев же разворачивает русскую идеалистическую философию на путь наднационального универсализма, задавая новый, всемирно-исторический масштаб самой русской мысли, как Достоевский задал всемирно-исторический масштаб русской литературы. Другой вопрос, что в своем стремлении к безграничной вселенскости Соловьев уже не различал этнокультурные и догматические границы, и практически игнорировал любые экклезиологические ограничения, но этот текст не об этом.

3. Если попытаться идентифицировать мировоззренческую позицию Соловьева, то среди иных определений ее можно назвать “религиозным (или, как вариант: христианским) гуманизмом”. Именно за этот гуманизм его очень уважают многие левые и либеральные прогрессисты, и соответственно, порицают многие правые консерваторы. Гуманистическая позиция Соловьева наиболее остро выражена в таких скандальных работах, как «Об упадке средневекового миросозерцания» (1892), «Памяти К.Н.Леонтьева» (1892), «Византизм и Россия» (1896) и других, где философ упрекает средневековое сознание в целом и византийское в особенности в фактическом “компромиссе христианства и язычества”, отказе от “христианского преобразования общественного строя”, “псевдохристианском индивидуализме”, ограниченным только личным спасением и как будто бы игнорирующим общечеловеческие проблемы и цели. Конечно, с православной точки зрения эти тексты совершенно не убедительны, потому что по целому ряду исходных позиций противоречат христианскому мировоззрению как таковому (Соловьев утверждает необходимость построения Царствия Божия на земле в результате некоего всемирного “богочеловеческого процесса” и прочее.), но если эти доктринальные противоречия вынести за скобки, то сформулированные там этические претензии Соловьева не утратят своей силы.

Действительно, искреннее и последовательное исповедание христианства предполагает качественное духовное преображение человека в его земной жизни, что означает постоянное стремление к христианскому идеалу, динамику, развитие, изменение к лучшему, “в просторечии” называемые эволюцией или прогрессом. И если возможно христианское общество, то в нем должно наблюдаться это развитие, предполагающее осознанное, активное, творческое участие человека в преобразовании всего общества, а не просто пассивное созерцание всеобщей стагнации и отказ от какой-либо социальной ответственности. Иными словами, Бог создал человека по Своему образу и подобию для того, чтобы он жил и что-то активно делал в этом мире, а не ничего не делал и как можно скорее умер. И это касается человеческого состояния как до грехопадения, так и после. Да, мы живем в грехопадшем мире и этот мир катится к царству антихриста, но из этого не следует, что мы можем позволить себе запустить себя, запустить этот мир и пассивно мечтать о смерти – христианство к такой эскапистско-суицидальной позиции никакого отношения не имеет.

Следовательно, мы не можем позволить себе “равнодушие к историческому деланию добра”, а именно в этом упрекает Соловьев средневековое сознание в целом и византийское в особенности. Более того, он заявляет, что “с византийской точки зрения” “истина не обязывает”, что в византийском миропорядке люди довольствуются возможностью личного спасения, понимаемого как соблюдение формальных правил и ничего не делания. Я бы даже обострил этот тезис: что люди довольствуются своей причастностью к Истине, к истинной Церкви, но эта Истина и эта Церковь их самих ни к чему не обязывают. И в итоге возникает порочный парадокс: вместо того, чтобы на основании христианства развиваться к лучшему и развивать к лучшему окружающий мир, такие “христиане”, прикрываясь христианством, отказываются от любого развития, и именно ссылаясь на христианство оправдывают свою стагнацию и деградацию. Насколько справедливо в этом можно упрекать тысячелетнюю историю Средневековья в целом и Византии в частности – это отдельный вопрос, но этот вопрос требует своего подробного ответа. В любом случае можно констатировать, что если гуманизм призывает к целостному развитию человека и человечества (как это было в его ренессансной версии), а не к тому, чтобы оставить его в покое и равнодушно смиряться с его разложением (как это есть в его либеральном изводе), то такой гуманизм с христианством вполне совместим и само понятие “христианского гуманизма” вполне допустимо.

Таким образом Соловьев спровоцировал дискуссии о том, как должно развиваться христианское общество – не о том, как оно должно сохранять наследие прошлого и охранять себя от врагов, а именно развиваться – вперед и вверх, а эта задача напрямую пересекается с вопросом о христианской миссии и миссионерстве. И вот эти темы онтологического назначения человека в этом мире, своего рода, “миссии человека” как активно-творческого субъекта, и непосредственно связанная с ней тема социальной активности христианства, христианского преобразования общественной жизни, стали существенными интуициями соловьевьевской линии в русской философии, доминантой Русского религиозно-философского ренессанса.

Именно эти три свойства учения Владимира Соловьева – успешно проповедуемый идеализм, энциклопедический универсализм и социально активный христианский гуманизм – способствовали его уникальной популярности среди русских интеллектуалов. И мы должны всегда иметь в виду эти преимущества философии Соловьева и его последователей, чтобы адекватно оценивать их роль в истории русской религиозной мысли. Если бы его философия ограничивалась только лишь известными гетеродоксальными идеями, то сегодня мы бы вспоминали его не более, чем как очередного эзотерика, в одном ряду с Блаватской или Рерихом. И это замечание касается всех философов, чьи взгляды не исчерпываются какими-либо ересями.

Обо всем этом я много размышлял в юности у могилы Владимира Соловьева в Новодевичьем монастыре, куда специально ездил читать его работы и пытался очень четко представить его эпоху, когда само понятие русской философии, а тем более религиозной русской философии, многим еще казалось совершенным оксюмороном.




На фото - у могилы историка Сергея Михайловича Соловьева и его сына Владимира Сергеевича Соловьева, начало мая 2019 г.
эфир

Постлукашенко

Смыслом жизни Лукашенко было воссоединение Белоруссии и России, что он вполне мог сделать еще четверть века назад. Тогда бы он вошел в русскую историю как великий политик и его имя мы бы сегодня упоминали не иначе, как с восхищением и благодарностью. Но грех всех грехов овладел им и он предпочел вечно властвовать над не принадлежащей ему, украденной у исторической России территории, паразитируя на братских связях с русским народом и постоянно шантажируя Москву поворотом на Запад.

В итоге он деградировал до того, что в подобострастном интервью длиною в два с половиной часа профессиональному русофобу рассказывает, как он готов воевать с Россией, как он уже посетил все военные части, как он уже укрепил границу и что объединение с Россией невозможно даже на самых выгодных для Белоруссии условиях.

Я уже писал о том, что от дальнейшего правления Путина я жду только двух достижений, а именно - ликвидации большевистского капища на главной площади страны + воссоединения с Белоруссией. Первое нашей власти вообще ничего не стоит, а второе требует проведения интенсивной гуманитарной кампании, в результате которой воссоединение с Россией в самой Белоруссии будет восприниматься как нечто само собой разумеющееся.
эфир

Что есть язычество?

В продолжении темы Крещения Руси очень важно каждый раз специально проговаривать, что есть то самое язычество, от которого отказался князь Владимир. Не конкретно славянское или русское язычество, а что есть язычество вообще, как таковое, существующее везде и всегда. Конечно, само понятие "язычества" (веры языков, т.е. народов, "паганизм") исключительно собирательное: так обозначаются все религиозные представления и культы, возникшие после отступления первых поколений потомков Адама и Евы от поклонения единому Богу-Творцу, которые сначала могли иметь весьма примитивные формы ("поклонения твари вместо Творца" (Рим 1:25)), а потом порождать рафинированные философские учения, типа веданты или платонизма. Но с христианской точки зрения, если за этими культами и учениями существовала какая-то реальная мистическая сущность, то это только дьявол и его демоны (Пс 95:5,1Кор 10:20), поэтому любое язычество есть демонопоклонничество, пусть даже не осознанное. И поэтому все народы и страны, пребывающие в язычестве, пребывают именно в демонопоклонничестве, т.е. в более или менее осознанном сатанизме.



В программе Катехон-ТВ выступает Сергей Викторович Алексеев - историк, писатель, публицист, доктор исторических наук, заведующий кафедрой истории Московского гуманитарного университета, специалист по древней и средневековой истории Восточной Европы.

Тема встречи: "Язычество и неоязычество"
- дохристианская культура Древней Руси: осталось хоть что-нибудь?
- неоязычество как искусственная реконструкция и подделка
- западное происхождение русского неоязычества
- причины современного увлечения языческой мифологией
- политическая опасность неоязыческой идеологии
эфир

"Я должен что-то изменить..."

Для меня главной ролью Виктора Алексеевича Проскурина (1952-2020) навсегда останется скромный провинциальный констебль Джек Смит, решивший выйти из сансары и попутно взорвавший общество спектакля. В юности я это называл "экзистенциальной революцией" ("Дом, который построил Свифт", реж.Марк Захаров, 1982).

эфир

Много букв о Никите Михалкове, отце Георгии Максимове и угрозе "электронного концлагеря"



Должен признать, что столь внезапно вспыхнувший ютубный конфликт между Никитой Михалковым и отцом Георгием Максимовым лично меня чрезвычайно огорчает, особенно потому, что я никак не могу повлиять на его разрешение, и поэтому я очень надеюсь, что хотя бы этот мой пост обозначит третью позицию в этой досадной сетевой конфронтации, в которой не может быть победителя и от которой обе стороны в имиджевом отношении только потеряют – потеряют именно для своей целевой аудитории, по преимуществу консервативной и православной. Специально оговорю, что это, наверное, первый случай в моей практике, когда мне приходится выступать в качестве примирителя. Я всегда считал, что принципиальные мировоззренческие вопросы стоят того, чтобы о них спорить, но в данном случае как раз никакого мировоззренческого противоречия между обеими нет, и это единственное, что позволяет надеяться на преодоление этого конфликта.

О Никите Михалкове

Прежде всего, признаюсь, что мне очень трудно с абсолютно холодной объективностью оценивать позиции Никиты Сергеевича и отца Георгия, потому что каждого из них я уже очень давно и очень люблю. В одном видеоинтервью 2013 года меня спросили, какими современниками я восхищаюсь и среди нескольких имен я назвал кинорежиссера Никита Михалкова и отца Георгия Максимова, тогда еще диакона.

Конечно, Никита Михалков для меня значим прежде всего как совершенно потрясающий режиссер, создавший настоящие киносимфонии русской жизни, где гениально абсолютно всё, от беспрецедентной актерской игры и уникально поставленных диалогов до тончайшей живописной работы и настолько пронзительной музыки и звукового сопровождения вообще, что когда мне хоть сколько-нибудь плохо, я просто смотрю фрагменты его фильмов и мне сразу хочется жить и творить. За один только финал из «Неоконченной пьесы для механического пианино» или за несколько сцен из «Пяти вечеров» я готов заранее простить Михалкову все и вся, и если кто-то не испытывает те же чувства, созерцая эти шедевры, то в чисто эмоциональном плане этот человек для меня просто чуждый, не плохой – а чуждый. Я еще понимаю, что для столь же интенсивного переживания фильмов Тарковского или некоторых стихов Бродского требуется еще введение в специфический интеллектуальный контекст, но когда образованный русский зритель совершенно равнодушен к лучшим кинотворениям Михалкова, то не скрою, для меня это нечувствие просто дико.

Впрочем, это только мои проблемы, я лишь оговариваю особенности моего субъективного восприятия Никиты Сергеевича, но, как известно, Михалков значим не только как режиссер, но и как общественный деятель, который в полном соответствии со славянофильским умонастроением своих фильмов (начиная с «Обломова») последовательно отстаивал консервативно-державную позицию, нередко оказываясь в прямом конфликте с “либеральным” мейнстримом. Я об этом не раз писал, защищая Михалкова по разным поводам, потому что далеко не всем патриотам очевиден этот факт, но там, где иные из них видят в каких-то поступках Михалкова “конъюнктуру” или “гордыню”, на самом деле присутствует борьба за интересы России и за само Православие. И вот по этому поводу стоит обратить внимание на одно очень важное обстоятельство. Конечно, борцов за правое дело в России предостаточно и совсем не удивительно, что русский человек, любящий свою родину, борется за нее как за свою жизнь. Но одно дело, когда за Россию (или за Православие!) борется какой-нибудь посредственный неудачник, который только через эту борьбу может себя проявить и только этой борьбой известен, и совсем другое дело, когда интересы России и Церкви отстаивает абсолютно состоявшийся, всемирно признанный, успешный, богатый, на редкость обаятельный, гениальный кинорежиссер, который вполне мог бы почивать на лаврах и заниматься каким угодно иным, весьма благодарным делом, а вместо этого он начинает открыто отстаивать такие идеалы и ценности, за которых ни Оскара, ни Нобелевской премии уж точно не дадут.

Здесь стоит заметить, что так уж сложилась наша история (почему – вопрос для другой статьи), что бороться за Россию в России – дело неблагодарное, и не только для обычного политика или публициста, а даже и для человека уровня Никиты Михалкова. И именно поэтому его столь ненавидит вся наша русофобская тусовка, что он же для них никто иной, как УСПЕШНЫЙ РУССКИЙ, и что еще стократ хуже, успешный объективно, справедливо, ЗАСЛУЖЕННО, а не потому, что когда-либо где-либо “поймал волну” или “знал кому понравиться”, как это часто бывает с любым надувным успехом.

Не хочется говорить банальности, но ни один человек в этом мире, анализирующий многосложные политические процессы, не застрахован от ошибки и заблуждения, а тем более страстный и пристрастный художник, каковым в первую очередь является Никита Михалков – не политик и политолог, а режиссер и актер. Я периодически смотрю «Бесогон» и не скрою, что меня иногда огорчают некоторые аргументы или персонажи, которые встречаются в этой программе, и мне бы очень хотелось обратить внимание Никиты Сергеевича на эти недочеты, но я понимаю, что все они тонут в общем потоке его очень ПРАВИЛЬНОГО дела, а цепляться к частностям в таких случаях, как минимум, неадекватно. При специальном обсуждении такой программы я, конечно, могу высказать свою точку зрения на ее отдельные недостатки, но идея разразиться целой статьей или видеороликом по этому поводу мне представляется просто абсурдной.

Все недочеты в публицистике Михалкова, по-моему, могут объясняться двумя основными причинами. Первая причина может быть только самой серьезной и одновременно самой интересной – мировоззренческая, и как мне кажется, я примерно понимаю особенности мировоззрения, а точнее даже, мировосприятия Никиты Михалкова, о чем всегда говорю на своем Кинолектории, когда показываю его фильмы. Со всей очевидностью, именно потому, что Михалков прежде всего художник, он мыслит образами и живыми человеческими отношениями, а не отвлеченными категориями и логическими схемами, а что может быть органичнее для русского художника, чем стихийный славянофильский консерватизм? И вот именно эта связь мировоззрения и творчества – это самое главное, что очень бы хотелось обсудить с Михалковым и любым большим творцом, а не какие-то преходящие скандалы и случайные детали его актуальной публицистики. Вторая причина не столь серьезна, но очень досадна – я совсем не исключаю, что очень многие элементы своих видеопрограмм Никита Сергеевич собирает не сам, а полагаясь на своих советников и помощников, как это часто бывает на всех телеканалах, и поэтому там, где кто-то видит строго продуманный “стратегический” ход, на самом деле присутствует лишь сиюминутный и необязательный художественный жест.

Об отце Георгии Максимове

Говорить хоть сколько-нибудь отстраненно об отце Георгии Максимове мне столь же сложно хотя бы потому, что мы знакомы с ним аж с 1994 года, когда нам обоим было по 15 лет и познакомились мы с ним, кстати, на почве общего интереса к киноискусству, но вскоре расстались и увиделись вновь только в 2006 году, на одном церковном мероприятии, когда он уже стал весьма известным православным апологетом и самым настоящим богословом, чьи работы по самым разным темам вызывали у меня неизменное восхищение своей догматической последовательностью и научной точностью, столь редко встречающихся в нашей как бы православной публицистике. Будучи учеником отца Даниила Сысоева, очень серьезным критиком многих ересей и сект, отец Георгий Максимов сегодня является одним из немногих, самых консервативных богословов нашей Церкви, а точнее сказать, одним из самых православных богословов, потому что с христианской точки зрения любой консерватизм только тогда оправдан, когда это именно христианский консерватизм, а не какой-то иной – языческий, светский, советский и т.д. В наше время до сих пор часто считается, что консервативный батюшка это просто тот, кто защищает все архаичное и тоталитарное, а на все вопросы отвечает показным хамством и брутальной отсебятиной. А если уж такой батюшка еще отметился на ниве борьбы “за Веру, Царя и Отечество”, то никаких сомнений в его православности в принципе быть не может и ему теперь все заранее позволено. И вот отец Георгий Максимов – это один из немногих священников, кто своим служением на глазах ломает этот миф, и именно поэтому он очень неудобен, как нашим прицерковным “либералам”, так и многим консерваторам, привыкшим паразитировать на давно устоявшемся шаблоне псевдоправославного ревнительства не по разуму. И также как в случае с Никитой Михалковым, отец Георгий в своей публичной критике самых разных явлений современной жизни в целом делает очень ПРАВИЛЬНОЕ дело – правильное не потому, что оно “за Православие”, а потому, что оно православно по своей сути, а это совсем не одно и то же. И поэтому, так же как и Никита Михалков, отец Георгий в отдельных случаях может ошибаться и заблуждаться, и я сам далеко не всегда бываю согласен с ним, но это несогласие, в основном, касается не его сущностных богословских позиций, а тех или иных эмоциональных аргументов – так же как и у Никиты Сергеевича.

В разразившемся конфликте лично меня абсолютно удивляют два неприятных момента, хотя каждому из них я нахожу довольно печальное объяснение. Первый момент – это то, что в своей критике известного выпуска «Бесогона» отец Георгий позволил себе не ограничиться сухими фактами и аргументами, а перешел на эмоции и обвинил Никиту Сергеевича во “вранье”. Я еще понимаю, когда столь обидные слова можно сказать какому-нибудь откровенному врагу Православной Церкви или злостному еретику в самой Церкви, но говорить такие слова и в таком тоне человеку, который последние 30 лет отстаивает православные ценности в среде, где над ними в лучшем случае насмехаются, категорически неприемлемо. Я даже не говорю о творческих заслугах Михалкова, хотя его творчество это часть его борьбы, и оно в значительной степени отражает эти ценности (достаточно вспомнить самый последний фильма мастера – «Солнечный удар»). Но для того, чтобы серьезный современный православный апологет столь легко и просто, по совершенно проходному поводу, никак не связанному с Православием, публично обвинил Никита Михалкова “во вранье”, посвятив этому целый видеоролик, для этого ему нужно быть абсолютно, фатально, безнадежно… АПОЛИТИЧНЫМ. И это единственное объяснение столь досадному факту.

Многие современные христиане полагают, что аполитичность это какое-то невинное свойство, но для человека, претендующего на публичную апологетику и миссионерство, на общественную борьбу за Христа и Его Церковь, это существенный недостаток, подобно неумению обращаться с компьютером или неучастием в социальных сетях. Быть политичным в данном случае – это не значит закрывать глаза на любой грех, а значит понимать, как бороться с этим грехом таким образом, чтобы быть услышанным и понятым. Потому что в 99% случаев подвергнутые публичной критике люди воспринимают, прежде всего, не столько содержание самой критики, сколько ее форму, не что в них критикуют, а как их критикуют, не аргументы и факты, а ту интонацию, тот тон, то выражение лица, и тот эмоциональный контекст, с которым они подавались как нечто самоочевидное. И поэтому я вполне понимаю, как мог обидеться на такую некорректную критику Никита Сергеевич и не понимаю, как такое вообще стало возможным.

Конечно, этот видеоролик отца Георгия нельзя поставить в один ряд с экстремистской выходкой, но мне напрашивается сравнение этого казуса с известной историей, когда в 1999 году в Доме кино недалкие нацболы решили забросать Никиту Михалкова яйцами во время его мастер-класса за его поддержку Нурсултана Назарбаева. Политический идиотизм этой выходки заключался в том, что Михалков был практически единственным человеком в истеблишменте, кто вполне мог бы найти общий язык с национал-большевиками, которые тогда были левыми евразийцами, и как я сейчас понимаю, это событие было промыслительно тем, что никакого, даже самого призрачного альянса между ними не состоялось, хотя Никита Сергеевич находился в постоянном поиске и само время шло навстречу такому сближению. В ответ тогда Михалков дал сдачи незадачливому нацболу, что чисто психологически вполне можно понять – никому не понравится, когда в него кидают яйцами, особенно во время мастер-класса.

Но вот второй момент, который меня весьма удивляет в этом конфликте – это то, что Никита Сергеевич до сих пор не знал, кто такой отец Георгий Максимов, хотя в православно-политической среде это имя давно известно всем. Особенно странно сравнение отца Георгия с “попом Гапоном”, потому что сравнивать их можно только как антиподов. Если Гапон был до мозга костей политизированным двойным агентом и революционером, то отец Георгий Максимов – совершенно аполитичный консерватор, не участвующий ни в каких протестных движениях. Тот факт, что Никита Михалков до сих пор не знает отца Георгия, свидетельствует о том, что он очень далек от внутрицерковных дискуссий и, по всей видимости, общается с очень ограниченным кругом священнослужителей, которые преподносят ему все церковные проблемы в своей частной интерпретации. Тогда мне становится понятным, почему во многих программах «Бесогона» в качестве политических экспертов часто выступают авторы, очень далекие от Православия, каких-то полукоммунистических или откровенно левых взглядов, как те самые нацболы из 90-х. Хотя сам Никита Сергеевич известен именно своей “белой”, православно-монархической позицией, как поклонник бескомпромиссно-правого Ивана Ильина и других интеллектуалов антикоммунистической эмиграции. Было бы очень логично, если бы основными экспертами и консультантами в программе «Бесогон» выступали политологи и историки, связанные, например, с Обществом развития русского исторического просвещения «Двуглавый Орел», а не из паноптикума газеты «Завтра» или просталинского «Изборского клуба». И хотя я прекрасно понимаю, как можно было обидеться на обвинения отца Георгия, все-таки, если не самому Никите Сергеевичу, то хотя бы его помощникам стоило бы подробнее узнать, кто на него “напал” – какой-то проходимец из экстремистской партии или православный иерей, кандидат богословия, известный миссионер, член экспертного совета при министерстве юстиции РФ по противодействию религиозному экстремизму и Межсоборного Присутствия Русской Православной Церкви? Разумеется, любые сведения об отце Георгии никак не убавили бы нанесенную им обиду, но, возможно, Никита Сергеевич не стал бы называть его “попом Гапоном” и, может быть даже, пригласил бы его для личной беседы, что было бы наилучшим путем для разрешения этого конфликта.

О коронакризисе и угрозе “электронного концлагеря”

К большому сожалению, как это часто бывает, эмоциональный эффект от этого конфликта с трудом позволяет спокойно прояснить его объективное содержание, хотя речь идет об основной теме всех сегодняшних дискуссий – причин и последствий злосчастной пандемии коронавируса. Не буду сейчас подробно уходить в эту тему, а оговорю только то, что можно назвать правдой Михалкова и правдой отца Георгия в этом споре.

Самый большой соблазн во всех дискуссиях на эту тему – это с уверенным пафосом говорить не о том, что мы точно знаем, а о том, что мы точно не знаем. Еще в начале весны многие пророчествовали, что сейчас начнется что-то типа зомби-апокалипсиса, массового голода и начали спешно скупать всю гречку. Но весна прошла, никакого малейшего подобия зомби-апокалипсиса нет, голода тоже нет, а гречка везде продается. Одновременно с этим еще в начале весны многие утверждали, что никакого коронавируса не существует, что это просто грипп и все меры предосторожности бессмысленны. Но весна прошла и – не буду ссылаться на статистику, скажу только от себя – целый ряд знакомых мне людей уже скончались от этого вируса. Из всего этого не следует, что теперь мы точно знаем будущее. Вполне возможно, что пройдет еще три месяца и о коронавирусе мы будем только вспоминать, но зато наступит всеобщий голод. Главная проблема в том, что мы находимся внутри сложно предсказуемого процесса и даже не знаем, в какой стадии – в самом начале или самом конце. Тем более, мы не знаем его последствия: возможно, “мир уже не будет прежним”, а возможно, очень скоро мы будем вспоминать это время как дурной сон. Хотя “пророком” сейчас быть очень модно, на “пророчества” теперь особый спрос.

Но вот что мы знаем точно. Мы точно знаем, что коронавирусная инфекция-2019 существует, что она пришла из Китая и за несколько недель распространилась почти по всему миру, что в России от нее погибло на данный момент уже более 3400 человек, что все передовые научные институты мира не создали против нее никакой вакцины или, скажем точнее, не заявили о создании такой вакцины. Вместе с этим каждое государство по-своему решает эту проблему, тем самым неизбежно создавая новые проблемы, которые для большинства – именно для большинства (!) людей – несравнимо более реальны и болезненны, чем какой-то вирус, о котором они могут ничего и никогда не узнать. И вот именно эти социальные проблемы, связанные с попыткой предотвратить распространение ковид-19, вызывают у очень многих граждан естественное раздражение и поэтому борьба с этой инфекцией может спровоцировать еще больше проблем, чем сама инфекция.

Главный метод в борьбе с пандемией коронавируса в большинстве стран – это запрет публичных собраний, закрытие множества учреждений, предприятий, магазинов и даже храмов, максимальная изоляция людей по своим домам и перевод в онлайн-режим любой деятельности, которая не требует непосредственного контакта человека с человеком или, по крайней мере, не столь необходима для человека, как, например, с точки зрения нашего секулярного государства работа православных храмов не столь необходима для наших граждан, чтобы оставить их открытыми – в разных регионах местные власти потребовали храмы и Церковь смирилась с их требованием.

Все эти меры неизбежно скажутся как на субъективно-психологическом, так и на объективно-экономическом состоянии множества граждан, поскольку многие социальные связи оказываются разорванными, белые и серые сокращаются и даже прекращаются, из-за чего вполне возможно наступление масштабного психологического и экономического кризиса. И что особенно раздражает в этой ситуации – кризиса не стихийного, а искусственного, рукотворного, спровоцированного самим государством. И в нагрузку ко всем возможным неприятностям (многомесячного “домашнего ареста”, отсутствия полноценной городской жизни, существенного сокращения доходов и т.д.) добавляется угроза новой неприятности – перехода всей социальной деятельности (работы, учебы, развлечения и даже богослужения!) в пространство интернета, где каждый человек вынужденно оставляет о себе максимум информации, которая всегда где-то сохраняется и однажды может быть использована против него. Последний факт наиболее болезненно воспринимается традиционными христианами во всем мире, поскольку в соответствии с христианской эсхатологией в конце мировой истории человечеством будет править антихрист, и поэтому любые попытки создать единое мировое правительств или единую мировую базу данных о всех людях самими христианами законно воспринимается как подготовка того самого царства антихриста. Ведь по христианскому вероучению мы живем в грехопадшем мире и вероятность того, что любая, ничем не ограниченная власть над нами может быть использована во зло несравнимо больше, чем вероятность того, что она будет использована во благо. Именно из этого, совершенно логичного для христиан убеждения произрастает особая подозрительность ко всем идентификационным номерам и любым возможностям контролировать человеческую личность.

Стоит заметить, что в самой церковной среде вопрос об угрозе “электронного концлагеря” активнейшим образом обсуждается последние 20 лет, так что ни для одного активного православного прихожанина ничего нового здесь вообще нет – это одна из самых популярных внутрицерковных тем, начиная с приходских листков конца 90-х годов и заканчивая целым проектом официального документа «О позиции Церкви в связи с появлением и перспективами развития новых технологий идентификации личности», принятого пленумом Межсоборного присутствия в 2013 году. В продолжение этой темы развивается вопрос об опасностях технического вторжения в человеческую природу, создания “расы киборгов”, идеологии трансгуманизма или проекта “постчеловечества”. Скажу честно, что лично мне даже несколько поднадоела эта тема, потому что именно с христианской точки зрения никакого “постчеловечества”, конечно, не может быть, ибо человек всегда будет только человеком, и никаких полулюдей-полуроботов никогда нет и не может быть, как не может быть никаких рептилоидов или инопланетян.

Но вовсе не только в самой Церкви обсуждается эти вопросы. Если обратиться к современной академической философии науки, которую в нашей стране уже многие годы сдают в рамках обязательного кандидатского минимума вместо философии как таковой, то среди основных ее тем изучаются такие, как искусственный интеллект (ИИ), нано-био-нформационно-когнитивные технологии (НБИК-конвергенция), цифровые технологии в гуманитарной сфере (Digital Humanities), где также остро обсуждаются все возможные угрозы, связанные с переходом в виртуальную реальность и возможностью цифрового контроля за каждым человеком. Потому что далеко не только православные консерваторы не любят, когда их контролируют, и далеко не каждый человек согласится жить в мире, где за ним постоянно будет кто-то следить. Причем, если христиане боятся этого контроля именно из благочестивых соображений, то обычные неверующие люди часто как хотят оставаться абсолютно свободными в том числе для того, чтобы побольше грешить и оставаться незамеченными.

Наконец, эта больная тема давно уже вышла за пределы консервативных Церквей и научных институтов, и со времен «Матрицы» стала общим местом знаменитых научно-фантастических и футурологических сериалов – это и «Черное зеркало», и «В поле зрения», и «Мир Дикого Запада», и «Видоизмененный углерод», и другие. Поэтому не скрою свое удивление тем людям, которые только после программы Михалкова впервые задумались обо всех этих проблемах, но в таком случае честь ему и хвала, ведь это же очень полезное дело – заставлять людей думать о том, как в реальности организован наш мир и кому выгодны те или иные социальные процессы, которые на первый взгляд кажутся естественными, а на самом деле вполне управляемы.

Но вот при освещении этих вопросов необходимо соблюдать сверхосторожность в подборе аргументов и фактов, какими бы убедительными они не казались. Дело в том, что заведомо настроенный против обсуждаемого зла зритель нуждается в аргументах и фактах не для того, чтобы обосновывать свою позицию другим людям, а для того, чтобы еще больше подогревать свое возмущение. И поэтому реальный эффект просветительской программы Михалкова для такого зрителя будет не столько интеллектуальным, сколько эмоциональным. Используя такие конспирологические мемы, как “Гейтс”, “Чубайс”, “Греф”, “каббала”, “чипы”, “666” и т.п. любой талантливый видеоблогер обречен на успех, потому что конспирология всегда популярна, но проблема в том, что в наше пресыщенное постмодернистское время все конспирологические теории настолько опошлились собственными пропагандистами, что скептически настроенные люди до конца будут предпочитать объяснять любые загадочные явления через самый скучный метод “бритвы Оккама”, чем обращаясь к каким-либо теориям заговора.

Однако отрицать любую конспирологию только на том основании, что какие-то конкретные теории заговора оказались недостаточно убедительными, это то же самое, что отрицать саму науку физику только потому, что какие-то физические теории были ошибочными. Мировая история невозможна без заговоров, потому что многие люди хотят влиять на мир и объединяются друг с другом с этой целью, что совершенно логично и естественно. Но из этого не следует, что эти заговорщики реально влияют на этот мир и что у них вообще хоть что-нибудь получилось, кроме того, чтобы однажды собраться и раздать друг другу должности в несостоявшемся мировом правительстве. Любые негативные явления всегда могут быть кому-то выгодны, что также логично и естественно. Но из этого не следует, что те, кому выгодно любое зло, обязательно должны быть организаторами этого зла – иначе в любой пандемии можно обвинить самих врачей, а в сегодняшнем коронакризисе американскую кампанию Zoom со штаб-квартирой в Сан-Хосе. Следовательно, именно потому, что любая конспирологическая теория неизбежно подвергается шельмованию со стороны как вечных скептиков, так и любителей посмеяться по любому поводу, сторонникам этой теории надо сверхвнимательно подбирать необходимые аргументы в ее подтверждение, ЗАРАНЕЕ предугадывая любые возражения с любой стороны.

Не буду сейчас подробно анализировать выпуск «Бесогона» под названием «У кого в кармане государство?», но именно потому, что я совершенно восхищаюсь Никитой Михалковым и очень сочувствую его делу, обращу внимание на один весьма печальный недочет в его программе, раз уж никто из его православного окружения не смог этого сделать. В качестве авторитетного эксперта по политическим вопросам в этой программе участвует известный конспиролог Ольга Николаевна Четверикова, прославившаяся в церковной среде тем, что на полном серьезе обвиняла митрополита Илариона (Алфеева) в совершении “теологического переворота” в Церкви, а Патриарха Кирилла в том, что он ведет нашу Церковь к соединению с Ватиканом. Кстати, я очень удивился, что отец Георгий никак не прокомментировал присутствие одиозной Четвериковой в этой программе, хотя с клерикальной точки зрения это была реальная ошибка, и очень странно, что никто из православных знакомых Никиты Сергеевича не предупредил его о том, что из себя представляет этот “эксперт”.

Но ни присутствие Четвериковой, ни любая другая ошибка в этой программе вовсе не стоили тех обидных слов и той тональности, которые позволил себе отец Георгий в отношении Никиты Михалкова. И я очень надеюсь, что со временем этот конфликт сгладится, как временное недоразумение, потому что в общественных позициях Никиты Сергеевича и отца Георгия несравнимо больше общего, чем различного, и каждый из них делает очень важное и правильное дело для России и Русской Православной Церкви.