Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

эфир

Отец Димитрий Смирнов (07.03.1951 - 21.10.2020)

Все 90-е годы я прожил в районе между метро "Динамо" и "Аэропорт", где ближайшим и единственным православным храмом на всю округу был храм Благовещения Пресвятой Богородицы в Петровском парке, так что проповеди отца Димитрия Смирнова были мне очень хорошо знакомы задолго до того, как его имя стало известно всей стране. В середине 90-х я периодически оказывался на его богослужениях, сначала из чисто религиоведческого интереса, а потом уже приняв решение креститься, что произошло уже в другом его храме - святителя Митрофана Воронежского, расположенного далеко на периферии того района, потому что именно там была крещальная купель. Так что могу констатировать, что отец Димитрий был первым священником, которого я просто знал по имени и мог отличить от всех остальных священников.

Его проповеди были настоящим шоу, на которое съезжались люди со всей Москвы. Я тогда еще ничего не понимал в литургике и был почти уверен, что главным событием воскресной службы является именно проповедь настоятеля - именно вокруг нее, как мне казалось, выстраивается вся литургия. Как только он выходил на амвон, выдерживая небольшую паузу, десяток рук (в основном, конечно, женских) возносили над собою диктофоны и записывали всю его речь, сколько бы она не длилась. От содержания и формы таких речей я был тогда далек настолько, насколько это вообще возможно, и даже представить себе не мог, что когда-нибудь я буду с этим большим, строгим, ироничным и, как потом оказалось, настоящим народным проповедником вместе сидеть на каком-нибудь церковном собрании и делиться впечатлениями о чем-нибудь совсем не самом главном.

К его гомилетическому творчеству я всегда относился достаточно сложно, но некоторые его фрагменты до сих пор вызывают у меня нескрываемый восторг, вот например это рассуждение о плате за крещение, которое я считаю настоящим шедевром и всегда показываю всем своим знакомым.



Царствие Небесное и вечная память отцу Димитрию!
эфир

Владимир Николаевич Осипов (09.08.1938 - 20.10.2020)

Владимир Николаевич Осипов (09.08.1938-20.10.2020) уже был живой легендой и патриархом русского православно-имперского движения еще в перестроечные годы, и уже тогда казался мне глубоким старцем. Его биография внушала безусловное уважение: сначала он 6 лет (в 1962-68 гг.) отбывал в мордовских лагерях якобы за какие-то утопические анархо-синдикалистские проекты, в принципе невозможные в советской системе, а потом еще 8 лет (в 1975-82 гг.) в тех же лагерях за организацию самиздатовского православно-патриотического журнала "Вече". Сейчас такие факты уже многие не помнят - а точнее не хотят помнить - но это именно факты: при вполне умеренном позднесоветском застое вполне благонамеренного человека могли посадить на 8 лет за распространение машинописного журнала русофильской направленности. И стоит ли говорить, что одним этим фактом само явление Владимира Осипова оказалось совершенно неудобно как коммунистам, так и "либералам". Поэтому, при всей своей неизменной активности и живучести, в 90-е годы Владимир Николаевич оказался совсем не в том положении, в котором должен был бы оказаться реальный герой антисоветского сопротивления. Так называемые демократы нем только забыли о нем, но и не собирались вспоминать, потому что в их мифологии главными и чуть ли не единственными жертвами советского тоталитаризма были именно они - борцы не только и не столько с советской империей, сколько с Империей как таковой. А тот факт, что кроме них в жертву красного Молоха приносили еще тысячи русских белых патриотов, консерваторов, националистов, имперцев, монархистов, традиционалистов и просто православных верующих - для самих "либералов" как бы не существовал и не существует до сих пор. Коммунистам же Осипов в принципе не мог быть интересен, а вот всевозможная разновидность "красных патриотов" и "православных сталинистов" так или иначе пытались его использовать, как будто никаких 14 лет лагерей никогда не было, а так "мы все свои люди", "за Родину, за Сталина!", "а там посмотрим... "

Впервые я увидел Осипова выступающим на одном из патриотических собраний в Музее Маяковского в 1998 году и поймал себя на том, что воспринимаю его как живой миф. Мои взгляды тогда были радикально левее, но мне было очень интересно вживую услышать главный голос "старой правой" оппозиции, как мои единомышленники тогда определяли всех православных монархистов. Тогда Владимир Николаевич с совершенно неподдельным, почти молодежным пафосом обращался ко всей аудитории со словами: "Господа! Мы должны осознать, что в результате Первой мировой войны были разрушены три христианские европейские империи!..."

И хотя ничего глобально нового в этой речи не было, такой идеологический ракурс восприятия прошлого, сама эта фраза и то, кем и как она была сказана, произвели на меня тогда очень сильное впечатление. И как я сейчас уже понимаю, какое-то влияние на мою последующую эволюцию эта речь все-таки произвела. Хотя на тот момент я бы с этим не согласился. Мне вообще тогда трудно было себе представить, что передо мной - тот самый - Владимир Николаевич Осипов! А еще труднее было представить, что за ним не только прошлое, но и будущее, и что он будет свидетелем грядущей русской истории последующие двадцать два года, то есть еще целую жизнь!
эфир

Много букв о Никите Михалкове, отце Георгии Максимове и угрозе "электронного концлагеря"



Должен признать, что столь внезапно вспыхнувший ютубный конфликт между Никитой Михалковым и отцом Георгием Максимовым лично меня чрезвычайно огорчает, особенно потому, что я никак не могу повлиять на его разрешение, и поэтому я очень надеюсь, что хотя бы этот мой пост обозначит третью позицию в этой досадной сетевой конфронтации, в которой не может быть победителя и от которой обе стороны в имиджевом отношении только потеряют – потеряют именно для своей целевой аудитории, по преимуществу консервативной и православной. Специально оговорю, что это, наверное, первый случай в моей практике, когда мне приходится выступать в качестве примирителя. Я всегда считал, что принципиальные мировоззренческие вопросы стоят того, чтобы о них спорить, но в данном случае как раз никакого мировоззренческого противоречия между обеими нет, и это единственное, что позволяет надеяться на преодоление этого конфликта.

О Никите Михалкове

Прежде всего, признаюсь, что мне очень трудно с абсолютно холодной объективностью оценивать позиции Никиты Сергеевича и отца Георгия, потому что каждого из них я уже очень давно и очень люблю. В одном видеоинтервью 2013 года меня спросили, какими современниками я восхищаюсь и среди нескольких имен я назвал кинорежиссера Никита Михалкова и отца Георгия Максимова, тогда еще диакона.

Конечно, Никита Михалков для меня значим прежде всего как совершенно потрясающий режиссер, создавший настоящие киносимфонии русской жизни, где гениально абсолютно всё, от беспрецедентной актерской игры и уникально поставленных диалогов до тончайшей живописной работы и настолько пронзительной музыки и звукового сопровождения вообще, что когда мне хоть сколько-нибудь плохо, я просто смотрю фрагменты его фильмов и мне сразу хочется жить и творить. За один только финал из «Неоконченной пьесы для механического пианино» или за несколько сцен из «Пяти вечеров» я готов заранее простить Михалкову все и вся, и если кто-то не испытывает те же чувства, созерцая эти шедевры, то в чисто эмоциональном плане этот человек для меня просто чуждый, не плохой – а чуждый. Я еще понимаю, что для столь же интенсивного переживания фильмов Тарковского или некоторых стихов Бродского требуется еще введение в специфический интеллектуальный контекст, но когда образованный русский зритель совершенно равнодушен к лучшим кинотворениям Михалкова, то не скрою, для меня это нечувствие просто дико.

Впрочем, это только мои проблемы, я лишь оговариваю особенности моего субъективного восприятия Никиты Сергеевича, но, как известно, Михалков значим не только как режиссер, но и как общественный деятель, который в полном соответствии со славянофильским умонастроением своих фильмов (начиная с «Обломова») последовательно отстаивал консервативно-державную позицию, нередко оказываясь в прямом конфликте с “либеральным” мейнстримом. Я об этом не раз писал, защищая Михалкова по разным поводам, потому что далеко не всем патриотам очевиден этот факт, но там, где иные из них видят в каких-то поступках Михалкова “конъюнктуру” или “гордыню”, на самом деле присутствует борьба за интересы России и за само Православие. И вот по этому поводу стоит обратить внимание на одно очень важное обстоятельство. Конечно, борцов за правое дело в России предостаточно и совсем не удивительно, что русский человек, любящий свою родину, борется за нее как за свою жизнь. Но одно дело, когда за Россию (или за Православие!) борется какой-нибудь посредственный неудачник, который только через эту борьбу может себя проявить и только этой борьбой известен, и совсем другое дело, когда интересы России и Церкви отстаивает абсолютно состоявшийся, всемирно признанный, успешный, богатый, на редкость обаятельный, гениальный кинорежиссер, который вполне мог бы почивать на лаврах и заниматься каким угодно иным, весьма благодарным делом, а вместо этого он начинает открыто отстаивать такие идеалы и ценности, за которых ни Оскара, ни Нобелевской премии уж точно не дадут.

Здесь стоит заметить, что так уж сложилась наша история (почему – вопрос для другой статьи), что бороться за Россию в России – дело неблагодарное, и не только для обычного политика или публициста, а даже и для человека уровня Никиты Михалкова. И именно поэтому его столь ненавидит вся наша русофобская тусовка, что он же для них никто иной, как УСПЕШНЫЙ РУССКИЙ, и что еще стократ хуже, успешный объективно, справедливо, ЗАСЛУЖЕННО, а не потому, что когда-либо где-либо “поймал волну” или “знал кому понравиться”, как это часто бывает с любым надувным успехом.

Не хочется говорить банальности, но ни один человек в этом мире, анализирующий многосложные политические процессы, не застрахован от ошибки и заблуждения, а тем более страстный и пристрастный художник, каковым в первую очередь является Никита Михалков – не политик и политолог, а режиссер и актер. Я периодически смотрю «Бесогон» и не скрою, что меня иногда огорчают некоторые аргументы или персонажи, которые встречаются в этой программе, и мне бы очень хотелось обратить внимание Никиты Сергеевича на эти недочеты, но я понимаю, что все они тонут в общем потоке его очень ПРАВИЛЬНОГО дела, а цепляться к частностям в таких случаях, как минимум, неадекватно. При специальном обсуждении такой программы я, конечно, могу высказать свою точку зрения на ее отдельные недостатки, но идея разразиться целой статьей или видеороликом по этому поводу мне представляется просто абсурдной.

Все недочеты в публицистике Михалкова, по-моему, могут объясняться двумя основными причинами. Первая причина может быть только самой серьезной и одновременно самой интересной – мировоззренческая, и как мне кажется, я примерно понимаю особенности мировоззрения, а точнее даже, мировосприятия Никиты Михалкова, о чем всегда говорю на своем Кинолектории, когда показываю его фильмы. Со всей очевидностью, именно потому, что Михалков прежде всего художник, он мыслит образами и живыми человеческими отношениями, а не отвлеченными категориями и логическими схемами, а что может быть органичнее для русского художника, чем стихийный славянофильский консерватизм? И вот именно эта связь мировоззрения и творчества – это самое главное, что очень бы хотелось обсудить с Михалковым и любым большим творцом, а не какие-то преходящие скандалы и случайные детали его актуальной публицистики. Вторая причина не столь серьезна, но очень досадна – я совсем не исключаю, что очень многие элементы своих видеопрограмм Никита Сергеевич собирает не сам, а полагаясь на своих советников и помощников, как это часто бывает на всех телеканалах, и поэтому там, где кто-то видит строго продуманный “стратегический” ход, на самом деле присутствует лишь сиюминутный и необязательный художественный жест.

Об отце Георгии Максимове

Говорить хоть сколько-нибудь отстраненно об отце Георгии Максимове мне столь же сложно хотя бы потому, что мы знакомы с ним аж с 1994 года, когда нам обоим было по 15 лет и познакомились мы с ним, кстати, на почве общего интереса к киноискусству, но вскоре расстались и увиделись вновь только в 2006 году, на одном церковном мероприятии, когда он уже стал весьма известным православным апологетом и самым настоящим богословом, чьи работы по самым разным темам вызывали у меня неизменное восхищение своей догматической последовательностью и научной точностью, столь редко встречающихся в нашей как бы православной публицистике. Будучи учеником отца Даниила Сысоева, очень серьезным критиком многих ересей и сект, отец Георгий Максимов сегодня является одним из немногих, самых консервативных богословов нашей Церкви, а точнее сказать, одним из самых православных богословов, потому что с христианской точки зрения любой консерватизм только тогда оправдан, когда это именно христианский консерватизм, а не какой-то иной – языческий, светский, советский и т.д. В наше время до сих пор часто считается, что консервативный батюшка это просто тот, кто защищает все архаичное и тоталитарное, а на все вопросы отвечает показным хамством и брутальной отсебятиной. А если уж такой батюшка еще отметился на ниве борьбы “за Веру, Царя и Отечество”, то никаких сомнений в его православности в принципе быть не может и ему теперь все заранее позволено. И вот отец Георгий Максимов – это один из немногих священников, кто своим служением на глазах ломает этот миф, и именно поэтому он очень неудобен, как нашим прицерковным “либералам”, так и многим консерваторам, привыкшим паразитировать на давно устоявшемся шаблоне псевдоправославного ревнительства не по разуму. И также как в случае с Никитой Михалковым, отец Георгий в своей публичной критике самых разных явлений современной жизни в целом делает очень ПРАВИЛЬНОЕ дело – правильное не потому, что оно “за Православие”, а потому, что оно православно по своей сути, а это совсем не одно и то же. И поэтому, так же как и Никита Михалков, отец Георгий в отдельных случаях может ошибаться и заблуждаться, и я сам далеко не всегда бываю согласен с ним, но это несогласие, в основном, касается не его сущностных богословских позиций, а тех или иных эмоциональных аргументов – так же как и у Никиты Сергеевича.

В разразившемся конфликте лично меня абсолютно удивляют два неприятных момента, хотя каждому из них я нахожу довольно печальное объяснение. Первый момент – это то, что в своей критике известного выпуска «Бесогона» отец Георгий позволил себе не ограничиться сухими фактами и аргументами, а перешел на эмоции и обвинил Никиту Сергеевича во “вранье”. Я еще понимаю, когда столь обидные слова можно сказать какому-нибудь откровенному врагу Православной Церкви или злостному еретику в самой Церкви, но говорить такие слова и в таком тоне человеку, который последние 30 лет отстаивает православные ценности в среде, где над ними в лучшем случае насмехаются, категорически неприемлемо. Я даже не говорю о творческих заслугах Михалкова, хотя его творчество это часть его борьбы, и оно в значительной степени отражает эти ценности (достаточно вспомнить самый последний фильма мастера – «Солнечный удар»). Но для того, чтобы серьезный современный православный апологет столь легко и просто, по совершенно проходному поводу, никак не связанному с Православием, публично обвинил Никита Михалкова “во вранье”, посвятив этому целый видеоролик, для этого ему нужно быть абсолютно, фатально, безнадежно… АПОЛИТИЧНЫМ. И это единственное объяснение столь досадному факту.

Многие современные христиане полагают, что аполитичность это какое-то невинное свойство, но для человека, претендующего на публичную апологетику и миссионерство, на общественную борьбу за Христа и Его Церковь, это существенный недостаток, подобно неумению обращаться с компьютером или неучастием в социальных сетях. Быть политичным в данном случае – это не значит закрывать глаза на любой грех, а значит понимать, как бороться с этим грехом таким образом, чтобы быть услышанным и понятым. Потому что в 99% случаев подвергнутые публичной критике люди воспринимают, прежде всего, не столько содержание самой критики, сколько ее форму, не что в них критикуют, а как их критикуют, не аргументы и факты, а ту интонацию, тот тон, то выражение лица, и тот эмоциональный контекст, с которым они подавались как нечто самоочевидное. И поэтому я вполне понимаю, как мог обидеться на такую некорректную критику Никита Сергеевич и не понимаю, как такое вообще стало возможным.

Конечно, этот видеоролик отца Георгия нельзя поставить в один ряд с экстремистской выходкой, но мне напрашивается сравнение этого казуса с известной историей, когда в 1999 году в Доме кино недалкие нацболы решили забросать Никиту Михалкова яйцами во время его мастер-класса за его поддержку Нурсултана Назарбаева. Политический идиотизм этой выходки заключался в том, что Михалков был практически единственным человеком в истеблишменте, кто вполне мог бы найти общий язык с национал-большевиками, которые тогда были левыми евразийцами, и как я сейчас понимаю, это событие было промыслительно тем, что никакого, даже самого призрачного альянса между ними не состоялось, хотя Никита Сергеевич находился в постоянном поиске и само время шло навстречу такому сближению. В ответ тогда Михалков дал сдачи незадачливому нацболу, что чисто психологически вполне можно понять – никому не понравится, когда в него кидают яйцами, особенно во время мастер-класса.

Но вот второй момент, который меня весьма удивляет в этом конфликте – это то, что Никита Сергеевич до сих пор не знал, кто такой отец Георгий Максимов, хотя в православно-политической среде это имя давно известно всем. Особенно странно сравнение отца Георгия с “попом Гапоном”, потому что сравнивать их можно только как антиподов. Если Гапон был до мозга костей политизированным двойным агентом и революционером, то отец Георгий Максимов – совершенно аполитичный консерватор, не участвующий ни в каких протестных движениях. Тот факт, что Никита Михалков до сих пор не знает отца Георгия, свидетельствует о том, что он очень далек от внутрицерковных дискуссий и, по всей видимости, общается с очень ограниченным кругом священнослужителей, которые преподносят ему все церковные проблемы в своей частной интерпретации. Тогда мне становится понятным, почему во многих программах «Бесогона» в качестве политических экспертов часто выступают авторы, очень далекие от Православия, каких-то полукоммунистических или откровенно левых взглядов, как те самые нацболы из 90-х. Хотя сам Никита Сергеевич известен именно своей “белой”, православно-монархической позицией, как поклонник бескомпромиссно-правого Ивана Ильина и других интеллектуалов антикоммунистической эмиграции. Было бы очень логично, если бы основными экспертами и консультантами в программе «Бесогон» выступали политологи и историки, связанные, например, с Обществом развития русского исторического просвещения «Двуглавый Орел», а не из паноптикума газеты «Завтра» или просталинского «Изборского клуба». И хотя я прекрасно понимаю, как можно было обидеться на обвинения отца Георгия, все-таки, если не самому Никите Сергеевичу, то хотя бы его помощникам стоило бы подробнее узнать, кто на него “напал” – какой-то проходимец из экстремистской партии или православный иерей, кандидат богословия, известный миссионер, член экспертного совета при министерстве юстиции РФ по противодействию религиозному экстремизму и Межсоборного Присутствия Русской Православной Церкви? Разумеется, любые сведения об отце Георгии никак не убавили бы нанесенную им обиду, но, возможно, Никита Сергеевич не стал бы называть его “попом Гапоном” и, может быть даже, пригласил бы его для личной беседы, что было бы наилучшим путем для разрешения этого конфликта.

О коронакризисе и угрозе “электронного концлагеря”

К большому сожалению, как это часто бывает, эмоциональный эффект от этого конфликта с трудом позволяет спокойно прояснить его объективное содержание, хотя речь идет об основной теме всех сегодняшних дискуссий – причин и последствий злосчастной пандемии коронавируса. Не буду сейчас подробно уходить в эту тему, а оговорю только то, что можно назвать правдой Михалкова и правдой отца Георгия в этом споре.

Самый большой соблазн во всех дискуссиях на эту тему – это с уверенным пафосом говорить не о том, что мы точно знаем, а о том, что мы точно не знаем. Еще в начале весны многие пророчествовали, что сейчас начнется что-то типа зомби-апокалипсиса, массового голода и начали спешно скупать всю гречку. Но весна прошла, никакого малейшего подобия зомби-апокалипсиса нет, голода тоже нет, а гречка везде продается. Одновременно с этим еще в начале весны многие утверждали, что никакого коронавируса не существует, что это просто грипп и все меры предосторожности бессмысленны. Но весна прошла и – не буду ссылаться на статистику, скажу только от себя – целый ряд знакомых мне людей уже скончались от этого вируса. Из всего этого не следует, что теперь мы точно знаем будущее. Вполне возможно, что пройдет еще три месяца и о коронавирусе мы будем только вспоминать, но зато наступит всеобщий голод. Главная проблема в том, что мы находимся внутри сложно предсказуемого процесса и даже не знаем, в какой стадии – в самом начале или самом конце. Тем более, мы не знаем его последствия: возможно, “мир уже не будет прежним”, а возможно, очень скоро мы будем вспоминать это время как дурной сон. Хотя “пророком” сейчас быть очень модно, на “пророчества” теперь особый спрос.

Но вот что мы знаем точно. Мы точно знаем, что коронавирусная инфекция-2019 существует, что она пришла из Китая и за несколько недель распространилась почти по всему миру, что в России от нее погибло на данный момент уже более 3400 человек, что все передовые научные институты мира не создали против нее никакой вакцины или, скажем точнее, не заявили о создании такой вакцины. Вместе с этим каждое государство по-своему решает эту проблему, тем самым неизбежно создавая новые проблемы, которые для большинства – именно для большинства (!) людей – несравнимо более реальны и болезненны, чем какой-то вирус, о котором они могут ничего и никогда не узнать. И вот именно эти социальные проблемы, связанные с попыткой предотвратить распространение ковид-19, вызывают у очень многих граждан естественное раздражение и поэтому борьба с этой инфекцией может спровоцировать еще больше проблем, чем сама инфекция.

Главный метод в борьбе с пандемией коронавируса в большинстве стран – это запрет публичных собраний, закрытие множества учреждений, предприятий, магазинов и даже храмов, максимальная изоляция людей по своим домам и перевод в онлайн-режим любой деятельности, которая не требует непосредственного контакта человека с человеком или, по крайней мере, не столь необходима для человека, как, например, с точки зрения нашего секулярного государства работа православных храмов не столь необходима для наших граждан, чтобы оставить их открытыми – в разных регионах местные власти потребовали храмы и Церковь смирилась с их требованием.

Все эти меры неизбежно скажутся как на субъективно-психологическом, так и на объективно-экономическом состоянии множества граждан, поскольку многие социальные связи оказываются разорванными, белые и серые сокращаются и даже прекращаются, из-за чего вполне возможно наступление масштабного психологического и экономического кризиса. И что особенно раздражает в этой ситуации – кризиса не стихийного, а искусственного, рукотворного, спровоцированного самим государством. И в нагрузку ко всем возможным неприятностям (многомесячного “домашнего ареста”, отсутствия полноценной городской жизни, существенного сокращения доходов и т.д.) добавляется угроза новой неприятности – перехода всей социальной деятельности (работы, учебы, развлечения и даже богослужения!) в пространство интернета, где каждый человек вынужденно оставляет о себе максимум информации, которая всегда где-то сохраняется и однажды может быть использована против него. Последний факт наиболее болезненно воспринимается традиционными христианами во всем мире, поскольку в соответствии с христианской эсхатологией в конце мировой истории человечеством будет править антихрист, и поэтому любые попытки создать единое мировое правительств или единую мировую базу данных о всех людях самими христианами законно воспринимается как подготовка того самого царства антихриста. Ведь по христианскому вероучению мы живем в грехопадшем мире и вероятность того, что любая, ничем не ограниченная власть над нами может быть использована во зло несравнимо больше, чем вероятность того, что она будет использована во благо. Именно из этого, совершенно логичного для христиан убеждения произрастает особая подозрительность ко всем идентификационным номерам и любым возможностям контролировать человеческую личность.

Стоит заметить, что в самой церковной среде вопрос об угрозе “электронного концлагеря” активнейшим образом обсуждается последние 20 лет, так что ни для одного активного православного прихожанина ничего нового здесь вообще нет – это одна из самых популярных внутрицерковных тем, начиная с приходских листков конца 90-х годов и заканчивая целым проектом официального документа «О позиции Церкви в связи с появлением и перспективами развития новых технологий идентификации личности», принятого пленумом Межсоборного присутствия в 2013 году. В продолжение этой темы развивается вопрос об опасностях технического вторжения в человеческую природу, создания “расы киборгов”, идеологии трансгуманизма или проекта “постчеловечества”. Скажу честно, что лично мне даже несколько поднадоела эта тема, потому что именно с христианской точки зрения никакого “постчеловечества”, конечно, не может быть, ибо человек всегда будет только человеком, и никаких полулюдей-полуроботов никогда нет и не может быть, как не может быть никаких рептилоидов или инопланетян.

Но вовсе не только в самой Церкви обсуждается эти вопросы. Если обратиться к современной академической философии науки, которую в нашей стране уже многие годы сдают в рамках обязательного кандидатского минимума вместо философии как таковой, то среди основных ее тем изучаются такие, как искусственный интеллект (ИИ), нано-био-нформационно-когнитивные технологии (НБИК-конвергенция), цифровые технологии в гуманитарной сфере (Digital Humanities), где также остро обсуждаются все возможные угрозы, связанные с переходом в виртуальную реальность и возможностью цифрового контроля за каждым человеком. Потому что далеко не только православные консерваторы не любят, когда их контролируют, и далеко не каждый человек согласится жить в мире, где за ним постоянно будет кто-то следить. Причем, если христиане боятся этого контроля именно из благочестивых соображений, то обычные неверующие люди часто как хотят оставаться абсолютно свободными в том числе для того, чтобы побольше грешить и оставаться незамеченными.

Наконец, эта больная тема давно уже вышла за пределы консервативных Церквей и научных институтов, и со времен «Матрицы» стала общим местом знаменитых научно-фантастических и футурологических сериалов – это и «Черное зеркало», и «В поле зрения», и «Мир Дикого Запада», и «Видоизмененный углерод», и другие. Поэтому не скрою свое удивление тем людям, которые только после программы Михалкова впервые задумались обо всех этих проблемах, но в таком случае честь ему и хвала, ведь это же очень полезное дело – заставлять людей думать о том, как в реальности организован наш мир и кому выгодны те или иные социальные процессы, которые на первый взгляд кажутся естественными, а на самом деле вполне управляемы.

Но вот при освещении этих вопросов необходимо соблюдать сверхосторожность в подборе аргументов и фактов, какими бы убедительными они не казались. Дело в том, что заведомо настроенный против обсуждаемого зла зритель нуждается в аргументах и фактах не для того, чтобы обосновывать свою позицию другим людям, а для того, чтобы еще больше подогревать свое возмущение. И поэтому реальный эффект просветительской программы Михалкова для такого зрителя будет не столько интеллектуальным, сколько эмоциональным. Используя такие конспирологические мемы, как “Гейтс”, “Чубайс”, “Греф”, “каббала”, “чипы”, “666” и т.п. любой талантливый видеоблогер обречен на успех, потому что конспирология всегда популярна, но проблема в том, что в наше пресыщенное постмодернистское время все конспирологические теории настолько опошлились собственными пропагандистами, что скептически настроенные люди до конца будут предпочитать объяснять любые загадочные явления через самый скучный метод “бритвы Оккама”, чем обращаясь к каким-либо теориям заговора.

Однако отрицать любую конспирологию только на том основании, что какие-то конкретные теории заговора оказались недостаточно убедительными, это то же самое, что отрицать саму науку физику только потому, что какие-то физические теории были ошибочными. Мировая история невозможна без заговоров, потому что многие люди хотят влиять на мир и объединяются друг с другом с этой целью, что совершенно логично и естественно. Но из этого не следует, что эти заговорщики реально влияют на этот мир и что у них вообще хоть что-нибудь получилось, кроме того, чтобы однажды собраться и раздать друг другу должности в несостоявшемся мировом правительстве. Любые негативные явления всегда могут быть кому-то выгодны, что также логично и естественно. Но из этого не следует, что те, кому выгодно любое зло, обязательно должны быть организаторами этого зла – иначе в любой пандемии можно обвинить самих врачей, а в сегодняшнем коронакризисе американскую кампанию Zoom со штаб-квартирой в Сан-Хосе. Следовательно, именно потому, что любая конспирологическая теория неизбежно подвергается шельмованию со стороны как вечных скептиков, так и любителей посмеяться по любому поводу, сторонникам этой теории надо сверхвнимательно подбирать необходимые аргументы в ее подтверждение, ЗАРАНЕЕ предугадывая любые возражения с любой стороны.

Не буду сейчас подробно анализировать выпуск «Бесогона» под названием «У кого в кармане государство?», но именно потому, что я совершенно восхищаюсь Никитой Михалковым и очень сочувствую его делу, обращу внимание на один весьма печальный недочет в его программе, раз уж никто из его православного окружения не смог этого сделать. В качестве авторитетного эксперта по политическим вопросам в этой программе участвует известный конспиролог Ольга Николаевна Четверикова, прославившаяся в церковной среде тем, что на полном серьезе обвиняла митрополита Илариона (Алфеева) в совершении “теологического переворота” в Церкви, а Патриарха Кирилла в том, что он ведет нашу Церковь к соединению с Ватиканом. Кстати, я очень удивился, что отец Георгий никак не прокомментировал присутствие одиозной Четвериковой в этой программе, хотя с клерикальной точки зрения это была реальная ошибка, и очень странно, что никто из православных знакомых Никиты Сергеевича не предупредил его о том, что из себя представляет этот “эксперт”.

Но ни присутствие Четвериковой, ни любая другая ошибка в этой программе вовсе не стоили тех обидных слов и той тональности, которые позволил себе отец Георгий в отношении Никиты Михалкова. И я очень надеюсь, что со временем этот конфликт сгладится, как временное недоразумение, потому что в общественных позициях Никиты Сергеевича и отца Георгия несравнимо больше общего, чем различного, и каждый из них делает очень важное и правильное дело для России и Русской Православной Церкви.
беседа

Фильм "Довлатов": двойственное впечатление



Фильм Алексея Германа-младшего «Довлатов» произвел на меня двойственное впечатление, потому что в нем не оказалось того, что я больше всего опасался, но также и того, что я больше всего предвкушал, и что в обоих случаях можно назвать “германовщиной”. Дело в том, что Герман-младший не просто наследует бренд своего отца, но прямо продолжает его эстетические традиции, которые можно было бы назвать петербургской школой кино, с ее особой, квази-документальной ретро-стилистикой. Это внешняя медлительность сюжета, приглушенные диалоги, размышляющая музыка, угольно-снежная, сероватая ретушь, или сепия, и всепоглощающий, неизбывный туман, из которого все фигуры проявляются, как из сновидений по утраченному времени. И когда именно в этой атмосфере разворачивается экзистенциальная трагедия выживших и потерявшихся людей, с обессиленным взглядом всматривающихся в жизнь после отчаяния, как у героя Андрея Миронова из фильма «Мой друг Иван Лапшин», то именно это и есть та германовщина, которую я очень ждал от фильма про человека с такой судьбой, как у Довлатова, и которой лично мне там совсем не хватило, в то время как и художник, и оператор сделали все, что от них возможно. Более того, удивила даже излишняя назидательность в диалогах и монологах от автора, подкрепленная подробными разъясняющими титрами, чего от современного думающего кино с его полунамеками и полутонами уже никак не ожидаешь.

Но так же как и во многих подобных случаях, завораживающая эстетика Германа имеет свою обратную, негативную сторону (по крайней мере, с христианской точки зрения), когда изображаемые им человеческие образы и ситуации постепенно воспринимаются как норма, а потом начинают откровенно культивироваться, как будто никакой иной, более обнадеживающей, более осмысленной и хотя бы менее уродливой жизни уже нет и не может быть. Это главный порок романтической эстетики последних двух веков в целом и постмодернистской в особенности, и именно в такое смакование треша и макабра в итоге впали многие серьезные художники (достаточно вспомнить Киру Муратову), а у самого Германа-старшего оно в полной мере проявилось в его постсоветских фильмах «Хрусталев, машину!» и «Трудно быть богом», а у Германа-младшего в новелле «Ким» из фильма «Короткое замыкание». И именно эту избитую босхиану я ожидал увидеть в «Довлатове» и был приятно удивлен, когда ничего подобного в этом фильме не оказалось, и даже вполне предсказуемое подстебывание над “простым советским народом”, неизбывно грубоватым, дремучим и неказистым, не превзошло ту разумную меру, без которой все происходящее в кадре перестало бы быть хоть сколько-нибудь достоверным.

Если же говорить о сюжетных линиях и диалогах «Довлатова», то меньше всего хочется упрекать фильм в привычной “либеральной” ангажированности, где советское тождественно русскому, а русское варварскому, без каких-либо различений и разделений, но все-таки возникает один вопрос – что останется от этой истории непризнанного и ущемляемого советской властью писателя, если исключить из неё всё советское, и прежде всего, саму тему политической цензуры?

Конечно, историю русской культуры 70-х годов, а также и любых годов советской эпохи, невозможно представить вне контекста советской же системы, но чем более эта эпоха будет удаляться в прошлое, тем более культура тех времен, как официальная, так и подпольная, будет оцениваться по “гамбургскому счету”, как таковая, а не в связи с ее политическими реалиями. И поэтому главный недостаток «Довлатова» заключается в том, что по этому фильму очень трудно понять, чем именно столь значим сам писатель Довлатов, кроме того, что он принципиально отказывается идти на компромисс с этой проклятой властью, хотя мы знаем, что всемирная история искусства – это в огромной степени история компромисса художника и цензора, от чего само искусство далеко не всегда проигрывало. В противном случае падение советской цензуры автоматически бы повлекло качественный взлет отечественного кинематографа, но кто мне найдет хотя бы одного классика советского кино, чьи фильмы после Перестройки были бы в художественном смысле хоть сколько-нибудь лучше, чем до Перестройки? Кто из фанатов Алексея Германа-старшего предпочтет его поздние, постсоветские фильмы его ранним, советским фильмам? Я пишу об этом вовсе не для того, чтобы хоть сколько-нибудь защитить советскую власть, а только для того, чтобы мы честно признались себе, чем именно для нас значим такой, вроде бы аполитичный писатель, как Довлатов – своей литературой или фактом своего противостояния с советской системой? И что именно нам не нравится в советской цензуре? – ее конкретные идеологические принципы или сам факт цензуры как таковой? Или когда сам Довлатов стал редактором своей газеты «Новый американец», то там никакой цензуры не было?

Хотя сам Герман-младший может считать себя сколь угодно аполитичным, в действительности, он снял именно политическое кино, все содержание которого сводится к социальному конфликту писателя и власти, но если про идеологию этой власти мы еще можем кое-что понять, то что можно понять про творчество самого писателя? Ведь избыточная назидательность текста в фильме не позволяет сказать, что он рассчитан исключительно на фан-клуб Довлатова, а следовательно, хотелось бы узнать о самом герое нечто большее, чем лишь его отношение к существующему режиму и его адептам, верным или лицемерным.

P.S.

Об идеологической цензуре в нью-йоркской газете «Новый американец», под редакцией Сергея Довлатова. Из воспоминаний Александра Дворкина «Моя Америка» (глава «Как я поссорился с Довлатовым»), опубликована также на сайте ПСТГУ. http://pstgu.ru/news/life/memorydate/2011/09/12/31835

Как-то отец Александр <Шмеман – А.М.>, вернувшись с радио «Свобода», где он начитывал свои религиозные передачи, вызвал меня, тогда еще первокурсника, к себе в кабинет и вручил мне номер недавно появившейся русскоязычной газеты «Новый американец». Главным редактором нового издания был писатель Сергей Довлатов. На тот момент я был совершенно не знаком с его творчеством и знал только, что о его приезде в США не так давно писала вся русскоязычная пресса. Газета имела ярко выраженную еврейскую направленность и показалась мне довольно малоинтересной. Я с удивлением взял номер из рук отца Александра. «Садитесь и почитайте, – предложил он мне, – тут статья про вас». Тогда я, мягко говоря, не был избалован вниманием прессы (свое имя я видел в печати всего пару раз), а статей про меня вообще еще не писали. То, что я увидел, имело зубодробительный эффект. В статье в лучших традициях газеты «Правда» живописалось обо мне как о главе православной секты, занимающейся насильственным крещением евреев. Мне приписывались похищения еврейских детей, избиения до полусмерти их матерей и прочая чушь. А заканчивалась статья призывом «крепко дать по кровавым рукам платным эмиссарам антисемитской клики в их многовековой борьбе против еврейского народа». На самом деле вслед за мной пришли в Церковь и крестилось пять моих друзей и знакомых еврейского происхождения. Но поводом для статьи послужил всего лишь один юноша, живший этажом выше в моем подъезде в Нью-Йорке (где мы с приятелем снимали квартиру до моего поступления в Академию). Он с матерью приехал из Москвы, стал ходить к нам в гости и заинтересовался Православием. Мать побаивалась, что, если об этом узнают, ее лишат какого-то еврейского пособия. Когда я уже уехал в Академию, Гриша (так звали юношу) заявил матери, что хочет креститься, а она кому-то на это пожаловалась. В результате эта история дошла до «Нового американца», где претворилась в столь кровавый триллер. Я взялся было объяснять своему ректору и духовнику, что все это неправда, но он решительно прервал меня. «Я и сам вижу, что все это откровенный и злобный бред, – сказал он, – но, думаю, вы должны радоваться. Это – первая высокая награда в ваш послужной список. И, как мне кажется, далеко не последняя». Когда сегодня в СМИ появляются все новые и новые клеветнические материалы в мой адрес, я часто вспоминаю оказавшиеся пророческими слова отца Александра. Чтобы завершить историю, добавлю, что после публикации статьи Гриша пришел в редакцию «Нового американца» и предъявил себя, доказав, что его никто не похищал, а маму его никто не избивал и окровавленную на улицу не выбрасывал, не говоря уже про то, что во время описываемых «событий» меня вообще не было в Нью-Йорке. Высказав все это «новым американцам», юноша потребовал опубликовать опровержение. Но его просто прогнали вон. Ни опровержения, ни извинений мы не дождались. Главным последствием этой истории для меня стало то, что я долго из принципа не читал Довлатова. Впервые познакомился с его книгами я уже по возвращении в Россию и пожалел, что не читал их раньше. Так я простил ему ту позорную историю с неприличной газетой «Новый американец», которая, кстати говоря, не долго просуществовала. Вырезка из того самого номера у меня до сих пор где-то хранится. (А.Л.Дворкин «Моя Америка», с.348-350).

беседа

Атеистическое богослововедение Дунаева vs. романтическое богословствование Осипова


Многие просят написать о диспуте А.Г.Дунаева в «Доме Лосева» по вопросу о consensus patrum с отцом Георгием Максимовым, как будто этот диспут привнес что-то новое в давно известную оппозицию между христианством и идеологией сциентизма под видом богослововедения, но по поводу самого диспута скажу только, что Дунаев пытался произвести впечатление перечислением бесконечных “противоречий” в истории святоотеческого наследия, которые к обсуждаемому вопросу не имели никакого отношения. Этот прием всегда очень хорошо действует на невнимательные умы: чтобы доказать несовершенство основного предмета обсуждения, нужно указать на несовершенство максимального количества сопутствующих ему акциденций. Именно так, например, доказывают несуществование Бога – раз уж существует столько нерадивых верующих, то и Бога нет. В данном случае доказывается невозможность consensus patrum – раз столь много реальных или мнимых проблем с филологическим анализом святоотеческих текстов, значит, и самого consensus patrum нет и быть не может. Для невнимательного ума этого вполне достаточно, а уж для того, кто заведомо согласен с доказывающим, и подавно.

Между тем, теперь уже можно констатировать, что в 2016 году в нашей Церкви произошло два сугубо богословских скандала, обозначивших две крайности – первая связана с именем проф.А.И.Осипова, вторая с именем А.Г.Дунаева. В полемике с позицией Осипова для многих была опасность, по неосторожности, перескочить в другую крайность и свести все богословские споры лишь к одному полюсу. В этой связи вызов второй крайности в лице Дунаева весьма промыслителен, потому что он блокирует (для многих) нисхождение в противоположную ересь и позволяет увидеть полный объем потенциальных и актуальных вызовов. Святая Церковь, как Ковчег Спасения, в без того бушующем море страстей всегда испытывала атаки разных чудовищ и “слева”, и “справа”, и у многих спасающихся часто возникал соблазн ради укрощения очередной Сциллы подружиться с очередной Харибдой, ради усмирения одного Бегемота приручить другого Левиафана, но оба пути равно гибельны.

Если говорить о богословских заблуждениях А.И.Осипова, то необходимо понимать, что мы имеем дело вовсе не со случайным набором произвольных позиций, а с выражением относительно цельной концептуальной линии в русской религиозной мысли, восходящей к XIX веку, и в этом смысле, к сожалению, весьма “органичной” для нашей интеллектуальной культуры и уже достаточно укорененной в ней, как уже укоренен русский космизм или русский коммунизм. Это линия “романтического” по происхождению (и, соответственно, “славянофильского” в русском контексте) отрицания всех тех начал, которые сближают православие с западной, католической схоластикой, то есть отрицания всего того, что представляет православие как 1) строгую 2) умозрительно-понятийную 3) систему. Это очень приятная и удобная для маловерующих простецов позиция, поскольку она, в конечном счете, сводит христианство к своеобразному религиозному гуманизму и сугубо психологическим переживаниям. Запрос на такое понимание христианства всегда будет очень большим, тем более, если его можно сочетать со стихийным антизападничеством. И, как все другие ереси, такое понимание христианства всегда будет больше ориентировано на своего авторитета, чем на учение самой Церкви, явленное в ее Писании и Предании. Для полноты картины стоит заметить, что позиции самого Осипова – это лишь один из изводов “славянофильской” линии в богословии, а именно, наивно-“гуманистической”, которая в своем пределе была выражена Николаем Бердяевым. Другой извод этой же линии, гностическо-“милитаристский”, сегодня воплощает эклектическое учение евразийца Александра Дугина. Можно прогнозировать, что, при всем различии, сторонники обоих “гуру” в перспективе будут тактически поддерживать друг друга в борьбе с “синодальным богословием”, как слишком “схоластическим” и не избавившимся от “латинского пленения”.

Говоря о позиции, выраженной А.Г.Дунаевым, было бы большой ошибкой мотивировать ее стремлением к строгой/понятийной/системе и какому-либо порядку вообще. Когда люди стремятся к порядку, то они хоть что-то приводят в порядок и работают на созидание, а не на деструкцию. Изначальный пафос этой позиции сводится к общелиберальному мессиджу – “у нас всё плохо”, в данном случае “всё плохо” именно в Церкви, ну а дальше под этот мессидж можно собирать и подгонять совершенно любые, реальные или мнимые факты, чем сейчас и занимается вся антицерковная журналистика, вплоть до протодиакона Кураева, который давно уже ничего другого больше не делает. В богослововедении эта позиция редуцируется к отрицанию какого-либо всеобщеобязательного вероучительного положения, если оно не сформулировано во всеобщеобязательном вероучительном тексте, так что спровоцированная полемика об этих положениях неизбежно ведет к полемике о каноническом статусе соответствующих текстов. Поскольку же никаких внятных критериев этой всеобщеобязательности сам критик не выдвигает, то полемика идет по кругу, оставляя у тех самых невнимательных умов устойчивое впечатление, что даже с догматикой у нас в Церкви, действительно, “всё плохо”. До определенного момента эта самодовлеющая критика очень удачно разоблачает все многоцветие “романтического” богословствования, у которого с догматической и канонической базой всегда были очень большие проблемы, но когда она доходит до самих догматов и канонов, то ничем уже не отличается от банального либерального критицизма, в принципе несовместимого с любой религиозной верой. Поэтому у Дунаева нет никакой “позитивной программы” и его филокатолицизм – это только риторическая альтернатива: вот вы отрицаете западный папизм, а в папизме-то как раз все эти вопросы заведомо сняты и “все хорошо”.

Конечно, если только согласиться с дунаевской критикой православного вероучения, но все равно захотеть остаться в рамках христианской традиции, то единственным логичным выходом будет перейти в католицизм, и я совсем не исключаю, что под его влиянием какое-то количество соблазненных умов, в особенности молодых и поспешных, уйдет а РКЦ. Но такой выход будет полумерой, потому что последовательная солидаризация с этой нигилистической критикой ведет только к одному выходу – в банальный атеизм. Во всяком случае, лично я воспринимаю Дунаева исключительно как атеиста, который зачем-то еще числит себя членом Православной Церкви.

Итак, мы столкнулись с двумя полярными вызовами нашему богословию, которые только персонифицированы в Осипове и Дунаеве, но уже имеют за собой все возрастающее число сторонников разного возраста и образования, абсолютно уверенных в том, что их “гуру” понимают в православии больше, чем вся Церковь, однако в качестве “гуру” оба автора довольно уязвимы – у каждого из них нет пока ни одного программного текста, систематизирующего их позиции, нет своей школы, нет даже видимости своего кружка, но это все “пока”, тем более что они уже задали импульс определенным движениям. Их позиции почти во всем абсолютно различны, как различны ревность не по разуму и обычное неверие, как различны романтизм и позитивизм, но у них есть одно общее, неотъемлемое свойство: каждая из этих крайностей не воспринимает Священное Писание и Священное Предание как безусловно богодухновенные и безальтернативные источники своего мировоззрения. Только в одном случае Писание и Предание релятивизируются “справа”, с позиции личной произвольной “духовности”, а во втором случае “слева”, с позиции обычного атеистического скептицизма.

Вопрос о том, как ответить на оба вызова, несколько наивен, потому что речь идет не о разночтениях в рамках одной парадигмы, а о конфликте между отдельными мировоззренческими парадигмами – любой публичный диспут, семинар, вебинар и что-либо подобное будут очень интересны в качестве шоу, но никогда не поставят точку в самом конфликте. Спорить с “осиповцами” сегодня – это то же самое, что спорить с бердяевцами, а спорить с “дунаевцами” – это то же самое, что спорить с атеистами. Поэтому вопрос заключается не в том, как убедить обе крайности в их неправоте, а в том, как обезопасить от этих крайностей саму Церковь, как земной институт, часто состоящий из неправоверующих и просто маловерующих людей. Сегодня мы оказались в ситуации, когда проповедник целого ряда ересей выступает в статусе почетного профессора Московской Духовной Академии, а научный соредактор “Богословских трудов” открыто отрицает учение свт.Григория Паламы и consensus patrum вообще. И после этого мы еще удивляемся тому, что ведущим политическим идеологом православного телеканала стал человек со своей эзотерической доктриной.

Более того, мы очень давно уже находимся в ситуации, когда догматические воззрения кого-либо никоим образом не сказываются на его положении в Церкви, но бесконечно эта ситуация развиваться не может. Мы все-таки участвуем в жизни Православной Церкви не потому, что здесь какие-то особо интересные для нас люди; не потому что сложилась какая-то приятная атмосфера; не потому, что нам так нравится ее убранство; не потому, что это духовная основа какой бы то ни было культуры и цивилизации, а потому, что только в этой Церкви можно обрести спасение и обожение, потому что только в этой Церкви нам раскрывается полнота Истины, потому что только эта Церковь является Церковью в подлинном смысле слова, в то время как за ее пределами – только псевдоцеркви и никакого спасения нет. И поэтому любой церковный или прицерковный авторитет, который хоть сколько-нибудь релятивизирует сотериологическую эксклюзивность Православной Церкви, работает прямо против нее.

Не хочется говорить общих слов, но единственный глобальный выход из этой ситуации – это, насколько возможно, массовый интерес к православной догматике, настоящее догматическое возрождение в нашей Церкви, когда именно догматические заблуждения наших батюшек и активных мирян будут вызывать не меньшие возмущения, чем их аскетические, эстетические или политические взгляды. И я уверен в том, что скандалы с Осиповым и Дунаевым, как ни странно, промыслительно способствуют такому возрождению. Есть еще и один, чисто институциональный механизм, который должен сдвинуть эту ситуацию с мертвой точки на самом нижнем уровне – это утвержденная Архиерейским Собором 2011 года обязательная катехизация перед крещением и венчанием, очевидно зависящая от добросовестности настоятелей, но все-таки уже приносящая свои плоды. По крайней мере, относительно возросло количество случаев, когда людям отказывают в крещении или венчании только потому, что они выявляли принципиальное несогласие с теми или иными положениями Символа Веры, и эти случаи весьма обнадеживают.

беседа

К 70-летию Никиты Михалкова

Сегодня исполнилось 70 лет моему самому любимому кинорежиссеру из всех, ныне живущих – Никите Михалкову.




Сегодня исполнилось 70 лет моему самому любимому кинорежиссеру из всех, ныне живущих – Никите Михалкову.

В личности художника очень трудно провести четкую границу между его жизнью и творчеством, что составляет определенную опасность для самого творца, очевидную для христианской аскетики и удачно замеченную Кьеркегором. Говоря о Михалкове, мы почти всегда говорим о цельном образе давно состоявшегося культурного героя, без которого уже невозможно представить русскую, а заочно и всю мировую кинематографическую культуру. Самим своим явлением Михалков взорвал, казалось бы, намертво устоявшийся стереотип русского художника как неприкаянного юродивого, который должен жить на помойке и умереть непризнанным гением. Стереотип, навязанный русской культуре и не только безропотно принятый поколениями отечественных творцов, но и культивируемый ими на потеху тем, кто оплачивает чаевые. Именно за это, в первую очередь, так ненавидят Михалкова – он воплотил собой архетип успешного русского, и не просто русского, а успешного русского художника – здорового, жизнелюбивого, не бедного, собирающегося жить и творить долго и интересно. Но мало того – этот русский художник бросил миру не только экзистенциальный, но и идеологический вызов, прямо воспевая все то, что так ненавистно всей русофобской камарильи: Православие, Самодержавие, Народность, став главным агентом этих ценностей в насквозь вестернизированном и секуляризованном культурном истеблишменте. Все, кто когда-либо пытался пробиться в густых слоях “творческой интеллигенции” советско-постсоветской эпохи прекрасно знает, насколько невозможно совмещать признание этой тусовки с верностью Русской Церкви, Великой России и русскому народу, а если кому-то подобное и удавалось, то только ценой изнуряющей борьбы, когда проще прикинуться незадачливым юродивым – тем самым “бедным русским”, и только в этом амплуа быть подпущенным к замене в третьем акте. Михалков прорвал и эту вековую плотину, а такое ему уже никогда не простят, потому что это уже не просто взрыв стереотипа – это слом всей системы образов.

Самые бесперспективные разговоры о сущности Михалкова часто упираются в привычные клише, во многом, поддерживаемые самим режиссером – “боярин”, “дворянин”, “аристократ”. Все это может быть очень интересно в сугубо классовой редукции, но на самом деле разгадка Михалкова – это путь к очевидности, как говорил его любимый философ Иван Ильин. Никита Михалков – это, прежде всего, художник, живописец, завороженный обаянием русского мира и влюбленный в русских людей. На заре пробуждающейся России конца XX – начала XXI веков Михалков транслирует не мировоззрение, а именно мироощущение – здоровое, солнечное, усадебное мироощущение всего русского просвещенного консерватизма, от ранних славянофилов до веховцев, столь невозможное для изнервленного, лунатичного, гостиничного мироощущения современного “прогрессивного общества”… Для того, чтобы понять Михалкова, очень советую посмотреть его документальный цикл «Сентиментальное путешествие на Родину. Музыка русской живописи» 1996 года, где он без каких-либо спецэффектов, буквально оживляет полотна русских классиков.

В прошлом году Михалков снял долгожданный – и, на мой взгляд, потрясающий - фильм “Солнечный удар”, по мотивам одноименного рассказа Ивана Бунина и его дневника “Окаянные дни”. Фильм оказался слишком михалковским и поэтому был с восторгом принят и пережит его поклонниками, и с ненавистью его противниками. Это христианская притча о том, что становится с миром, когда в нем больше не осталось достаточно праведников. Очень бы хотелось, чтобы Никита Сергеевич снял фильм о Белом движении – столь же пронзительный, восхитительный и завораживающий, каким был его дебют про красных “Свой среди чужих, чужой среди своих”.

У всех своих знакомых, которые в духе героя фильма “Шапито-шоу” начинают высказывать заученные в тусовке колкости в адрес Михалкова, я всегда спрашиваю – вы смотрели четыре фильма: “Раба любви”, “Неоконченная пьеса для механического пианино”, “Несколько дней из жизни И.И.Обломова” и “Пять вечеров”? Если не смотрели, то сначала посмотрите, а потом мы обсудим все остальное. Если, конечно, это все остальное захочется хоть сколько-нибудь обсуждать. Я же к нему не испытываю никаких иных чувств, кроме бесконечной благодарности за то счастье, которое я всегда ощущаю, когда в сотый раз пересматривая его шедевры.
беседа

Священномученик нашего времени

5 лет назад, в ночь с 19 на 20 ноября 2009 года, в своем храме св.апостола Фомы на Кантемировской был убит 35-летний священник Даниил Сысоев.

Завтра, в пятницу, 21 ноября, в 19.00 в конференц-зале гостиницы "Даниловская" рядом со Свято-Даниловым монастырем состоится вечер памяти "Отец Даниил – 5 лет".




Републикую свою статью: "Священномученик нашего времени" из сборника воспоминаний "НЕИЗВЕСТНЫЙ ДАНИИЛ" (2013).

Отца Даниила Сысоева мы с моей женой Аленой впервые увидели в марте 2005 года, за праздничным столом в квартире нашего общего друга неподалеку от Нескучного сада. Там было много очень разных людей, все говорили на свои темы, стусовывались по отдельным группам и вспоминали об общем празднике только тогда, когда кто-то предлагал очередной тост. И вот во время этого всеобщего гула и веселья вдруг пришел новый гость - некий отец Даниил, которого в этой компании половина людей, вообще, не знала, а мы с Аленой относились как раз к этой половине. Должен признаться, что к тому времени у меня практически не было ни одного знакомого священника, точнее говоря, не было ни одного священника, с которым бы я мог свободно общаться за пределами храма, а тем более, оказаться за одним столом на квартире общих друзей. Правда, именно в этот период я уже начал активно интересоваться внутрицерковной жизнью и очень хотел поближе познакомиться с какими-либо священнослужителями, так что отец Даниил, без всякого преувеличения, стал первым священником в моей жизни – первым, к кому я мог обратиться не только за благословением.

Когда отец Даниил сел за общий стол и начал торжественно произносить свой тост, мне сразу стало очевидно, что перед нами открывается не просто очередной батюшка, а настоящий проповедник, каких лично я ещё нигде никогда не встречал, кроме как на страницах церковной истории. Про отца Даниила нельзя было сказать, что у него была какая-то особая "харизма", он, вообще, никогда не пытался повлиять на слушателя какими-либо иррациональными приемами, как это делают многие батюшки за отсутствием лучших средств, он никогда не возвышал себя над собеседником, не "давил авторитетом", не строил многозначительное выражение лица, не говорил бессмысленными загадками, не делал надменных пауз в проповеди, заполняющих собой отсутствие настоящей мысли. Отец Даниил, вообще, никогда не занимался имитацией чего-либо, потому что он не нуждался в этой имитации; ему нечего было скрывать и ему всегда было что сказать каждому человеку, в любое время и в любой ситуации. Я уже не говорю о том, что он никогда и ни при каких обстоятельствах не мог повести себя таким образом, чтобы вызывать у вас какую-либо обиду или досаду.

Поэтому нельзя сказать, что как только я услышал первые слова тоста отца Даниила, неизбежно переходящие в обстоятельную проповедь, то был удивлен отсутствием какого-либо внешнего, "театрального" эффекта. Театр отсутствовал здесь начисто, но зато в избытке была абсолютная подлинность содержания и формы: было сразу ясно, что перед нами не какой-то очередной православный харизмат, а совершенно нормальный человек, абсолютно искренний и убежденный в своих словах, не скрывающий своё желание донести эти слова до нас, случайных слушателей, случайно встретивших его на очередной тусовке. Да, он говорил как власть имеющий, но это была не власть внушения, а власть убеждения, призывающая нас не к слепому подчинению, а к свободному рассуждению. В тот же вечер у меня состоялся первый за всё наше общение спор с отцом Даниилом – спор, в котором он был абсолютно прав, что мне пришлось признать в скором времени, хотя на тот момент его поддержало меньшинство из присутствующих, а большинство разошлось в общем настроении, что "батюшка, конечно, хороший, но гонит что-то не то…"

Мне очень трудно со всей ответственностью сказать, что я "подружился с отцом Даниилом", потому что я был не столько другом, сколько сторонним мирянином, сочувствующим его делу, но с его стороны ко мне с самого начала, с того самого вечера, была такая открытость и готовность к постоянному общению, как будто он всю жизнь только меня и ждал, так что мне до сих пор просто стыдно за своё отсутствие перед ним тогда, когда он хотел бы меня видеть. Однако его отношение ко мне не было чем-то эксклюзивным, так открыто и настойчиво он общался со всеми другими людьми, не разделяя их на своих и чужих. Но это было вовсе не заискивающее "растворение в людях", как может показаться на первый взгляд, а все-таки учительство и наставничество, преследующее только одну конечную цель – спасти лично тебя самого.

Отец Даниил был "растворен в Боге", он буквально жил Богом и практически ни о чем, кроме Бога, никогда не говорил и не писал. Всё, что входило в сферу его внимания, все темы и проблемы, которые он вдруг поднимал и разбирал, имели смысл только в той степени, в какой они касались Бога и задач человеческого спасения. Каждый раз, когда он говорил о чем-либо приземленном, будь то кино, политика или человеческие отношения, ты очень быстро понимал, что разговор идет именно о Боге и только о Нем. При этом, все эти разговоры и проповеди никогда не прекращались и не стихали, его никогда нельзя было увидеть уставшим или душевно "уснувшим", разочарованным или огорчившимся. Не хочется говорить штампами, но про отца Даниила я могу со всей прямотой сказать, что именно от него исходил свет – свет постоянной радости и постоянного подвижнического горения, так что, находясь рядом с ним, ты сам облучался этим светом и обжигался этим огнем. При нем невозможно было устать, "уснуть" или отключиться; проповедуя сам, он вселял вдохновение православной миссии во всех, кто его слушал. По меньшей мере, во всех, кто хотел его слушать.

Кто-то со стороны, кто не знал отца Даниила, может сказать, что подобные качества можно встретить в любом искреннем священнике и нет смысла писать о нем под копирку устоявшихся трафаретов житийного жанра. Однако далеко не о любом священнике можно так говорить и отец Даниил Сысоев, действительно, был абсолютно уникален.

В наше время, когда священником может стать практически любой человек, священнических типов можно встретить столько же, сколько и человеческих, то есть сколько угодно. И позволю себе заметить, что не редко среди них можно встретить людей, чье священство заканчивается лишь на самом факте хиротонии и внешнего облачения. Иногда даже не очень понятно, зачем этому человеку нужно было надевать на себя рясу, если и без рясы его религиозные убеждения совсем не очевидны. Что уж говорить о некоторых батюшках, излучающих не столько радость, сколько уныние и надменность, не только не привлекающих, а прямо отпугивающих от Церкви.

В этом отношении отец Даниил был явлением исторического масштаба – при общении с ним ты понимал, что перед тобой не просто русский священник начала XXI века, а такой священник, каким он должен быть всегда и везде, какими были пресвитеры первых поколений Древней Церкви, какими были первые христианские миссионеры, впервые приносившие Свет Евангелия к берегам Галлии или горам Кавказа. Хочется сказать, что в отце Данииле была некая церковная первозданность, некий дух Апостольской Церкви, Церкви эпохи гонений и катакомб, но на самом деле в нем не было никакой "древности" он был именно над временем, каким должен быть священник в любом веке и любой стране. Как и у любого человека, у него были свои привязанности и предпочтения, но о них очень трудно было догадаться, потому что все они были принесены в жертву главному делу его жизни – православной миссии. Про него невозможно было сказать, что сейчас он миссионерствует, а потом будет заниматься чем-то другим – отец Даниил миссионерствовал всегда и везде, на одном и том же подъеме и без всякого отдыха. Поэтому круг его слушателей увеличивался с каждым днем, вокруг него всегда были какие-то новые люди, причем, совершенно случайные, зачастую буквально с улицы, которые однажды услышали его слова и больше уже не могли жить прежней жизнью. Вот этот миссионерский универсализм, это желание обращать и просвещать людей в любом месте и в любое время, был прямым следствием его мировоззренческого универсализма, какой не часто можно встретить среди самых воцерковленных христиан.

Когда человек впервые приходит в Православную Церковь, причем, не только в наше время в нашей стране, но и во все другие времена и во всех других странах, он вместе с тем, что принимает православный Символ Веры, очень часто принимает и ту церковную или околоцерковную субкультуру, к которой относится его приход и круг его верующих друзей, где есть свои "символы" и свои "веры". Существование таких субкультур неизбежно, поскольку все люд разные и привыкли к разным традициям и вкусовым предпочтениям, но нередко бывают случаи, когда эти субкультуры оказываются для человека важнее общецерковных задач и самой Вселенской Церкви. Именно с этим низведением Церкви к частной этнокультурной традиции всю жизнь боролся отец Даниил, постоянно напоминая об универсальном измерении христианства и о том, что Христос пришел для всех и каждого. Церковный универсализм отца Даниила был настолько беспрецедентен, что вызывал частое удивление и настоящее раздражение не только у различного рода "почвенников" и "националистов", но иногда даже у своих поклонников, не готовых к столь радикальному вселенскому пафосу его проповеди. Однако борьба с филетизмом (ереси, вносящей в Церковь разделения по этническому принципу) – это лишь то, что было наиболее заметно политизированному взгляду, в реальности же речь шла о гораздо более глубоких смыслах, о преодолении любых искусственных разделений в Церкви, о любой попытке внести в Церковь какую-либо "партийность" и "фракционность", о любых предпочтениях одного прихода другому и одной церковной тусовки другой как якобы более “православной”. И именно этой теме была посвящена его последняя, предсмертная проповедь.

В отличие от многих других миссионеров, отец Даниил проповедовал не какое-то особое христианство, "русское" или "византийское", "традиционное" или "обновленное", "интеллигентское" или "опрощенное", он проповедовал  христианское христианство, православное христианство как оно есть, не прибавляя к нему никаких субкультурных вариаций. Именно поэтому очень многие критики отца Даниила грубо ошибаются, когда пытаются его представить "консерватором" или "модернистом", "зилотом" или "экуменистом": его взгляды не вписываются в эти оппозиции и маркировать его подобным образом можно только с какой-то одной стороны, не замечая всего объема его проповеди. Поэтому отца Даниила практически невозможно было привлечь в какую-либо церковную "партию", включить в какую-либо внутрицерковную интригу. Говоря с ним у него дома в компании близких друзей, я всегда знал, что те же самые слова, которые он говорит нам сейчас и здесь, он может сказать завтра совершенно незнакомым людям на улице, просто потому что ничего тайного и хоть сколько-нибудь неправильного в этих словах никогда не было. И именно поэтому ему нечего было бояться – он был совершенно свободен и ни от кого не зависел, кроме Бога.

Проповеди отца Даниила не заканчивались на одних только словах, хотя и одних только слов было достаточно, - они продолжались в созидании многих миссионерских проектов, каких у него всегда было очень много и которыми он постоянно делился со своими слушателями. Из наиболее очевидных – храм святого апостола Фомы на Кантемировской, который должен был стать предшественником более грандиозного замысла, огромного собора пророка Даниила.

Храм апостола Фомы строился и украшался буквально на глазах: приезжая туда каждый месяц, можно было увидеть существенные изменения, так что на месте бывшего пустыря на берегу полувысохшей речки Чертановки вдруг образовался один из центров миссионерской жизни Москвы. Это был первый храм, куда я приезжал к священнику просто поговорить на разные темы, прямо как к нему домой, в то время как он всё время показывал и рассказывал что-нибудь новое, будь то специально написанная по его заказу икона святых, перешедших в православие из ислама, или проект написания большого исследования по всей мировой истории с православно-догматической точки зрения. После своего крещения я ни разу не был в алтаре и именно отец Даниил вновь ввел меня в алтарь, когда попросил быть пономарем на одной его службе, правда, это было ещё в том храме, где он многие годы служил до этого – в храме Воскресения Словущего на Крутицком подворье. С того момента отец Даниил стал для меня первым священником, реально повлиявшим на моё воцерковление и теперь каждый раз, когда на этом сложном пути у меня возникают какие-либо проблемы, я сразу вспоминаю, как бы на них отреагировал отец Даниил Сысоев.

А как бы на них реагировал отец Даниил? Прежде всего, с улыбкой того, кто услышал Благую Весть. Да, отец Даниил всё время улыбался своей веселой и как будто бы ироничной улыбкой, без которой его полноценный образ невозможно себе представить. И каждый раз, когда я вспоминаю отца Даниила, даже в самые скорбные минуты, я всё время помню его улыбающимся, с характерным прищуром, как будто он всё время напоминал нам, что все земные проблемы преходящи и не стоят особо серьезного напряжения, в отличие от самой главной проблемы – спасения наших душ: моей, твоей и того парня, который случайно прошел мимо нас.

"Бывают странные сближения", а иначе говоря, промыслительные совпадения. Например, район Кантемировской был мне более чем знакомым; я просто жил там первые пять лет своей жизни до школы. На весь этот район нет ни одной церкви, если не считать храм в Царицыно. Мог ли я когда-нибудь подумать, что именно в этот район я буду не раз возвращаться только для того, чтобы пообщаться с настоятелем местного храма и что теперь само название этого района будет ассоциироваться у меня не столько с детством, сколько с этим настоятелем? Аналогичный пример: сам отец Даниил всё своё детство, отрочество и юность провел в районе Ясенево, где живут его родители, именно здесь он начал ходить в храм святых апостолов Петра и Павла, где служит его отец, священник Алексий Сысоев. И именно в этом районе с детства жила моя будущая жена Алена и он стал для меня не менее, а гораздо более родным и любимым, чем район Кантемировской.

Я ещё застал тот период, когда отец Даниил сам служил в храме Петра и Павла, где мы его периодически видели, причем, совершенно случайно, зайдя туда просто так, когда там не было никаких служб, но зато там был отец Даниил, рассказывающй ясеневским прихожанам про Священное Писание или историю Церкви. Создавалось ощущение, что отец Даниил никогда не покидает нас, и куда бы ты не шел, рано или поздно ты обязательно с ним встретишься. Разумеется, он несколько раз выступал и на нашем клубе "Катехон" в Институте философии РАН, вызывая ошеломляющее впечатление на нашу снобисткую аудиторию, никогда ещё не сталкивающуюся с такой неподдельной христианской искренностью и прямотой. Но вот что особо поражает меня до сих пор, так это то, что он сам иногда приходил на наши заседания, скромно садился на задние ряды и тихо слушал о том, что говорил я или другой оратор. Вот эти его неожиданные приходы уже тогда мне казались какими-то очень странными, как будто он что-то хотел сказать нам или услышать от нас, а мы этого не понимали...

О том, что отца Даниила могут убить, он сам говорил нередко, в любой компании и совершенно спокойно. Трудно было отрицать, что его проповедь вызывает огонь на себя, что у него достаточно врагов и что кто-то в природе может пойти на это чудовищное преступление. Но также невозможно было спокойно реагировать на это предсказание, поскольку никто из его собеседников не мог бы даже представить себе этой трагедии. Тема смерти, а, точнее говоря, тема посмертного существования была одной из самых частых в его проповеди, а за год до этой катастрофы превратилась просто в основную тему всех разговоров. Своим общением он делал посмертное существование почти зримым и осязаемым, он уже жил как будто бы в двух измерениях, на Земле и на Небе, превращая самую замалчиваемую в секулярном обществе тему в самую обсуждаемую. Но не о самом посмертном мире, разумеется, хотелось спорить с отцом Даниилом, а о том, что именно он должен оказаться там раньше всех своих учеников.

Невозможно было себе представить, что отец Даниил, вообще, может умереть - он был слишком живой для этого. Есть люди, которые уже при жизни как будто бы умерли, съежились и заснули, и весть об их реальной смерти, при всей трагичности, не представляется чем-то новым и даже кажется странным, что они, вообще, до сих пор ещё жили. Есть же люди, про которых говорят, что они "излучают вокруг себя жизнь", такие люди-хорошее-настроение, хотя в чем смысл этой жизни и этого настроения, кроме того, чтобы в очередной раз покуражиться и посмеяться, разойдясь в пустоту, совершенно непонятно. Отец Даниил же не просто жил осмысленной жизнью, но он именно эту осмысленную жизнь излучал вокруг себя, когда любому слушателю, оказавшемуся в его орбите, сразу становилось понятно, что жить все-таки нужно, потому что ты всегда знаешь, зачем ты живешь. И именно поэтому его убийство только подтвердило осмысленность его жизни и ещё больше свидетельствовало о том, что это была самая настоящая жизнь, жизнь образа и подобия Божия, а не простое пребывание человеческого организма на планете Земля. Так и до сих пор лично мне невозможно представить себе, что отца Даниила больше с нами нет - все время кажется, что он вот-вот позвонит и опять предложит какой-нибудь миссионерский проект или пригласит на воскресную Литургию. Кажется, что можно в любой момент позвонить ему самому и что, зайдя в храм после вечерней службы, мы застанем там его в окружении прихожан, которым он рассказывает про смерть и воскресение.

Когда я узнал, что отца Даниила убили, то, еще не отдавая себе отчета в самом факте этой страшной потери, сразу подумал - а зачем это нужно было врагам Православия, если им же самим от этого убийства будет только хуже? То, что отец Даниил будет прославлен в лике священномученика, это уже само собой разумеется, иначе кто тогда может быть мучеником, если не он? То, что все православные получили пример наглядного подвижничества, как будто вернувшись в самые трагические моменты истории Церкви, также очевидно. То, что теперь все его слова и дела будут подробно изучаться и станут руководством к действию для новых миссионеров, это тоже ясно. Наконец, то, что убийство отца Даниила никого не напугало, а только мобилизовало православные силы и даже примирило бывших противников, это тоже факт. Сам Патриарх Кирилл служил заупокойную литию по отцу Даниилу после его отпевания в храме апостолов Петра и Павла в Ясенево.

Чего же тогда добились для себя убийцы и их заказчики? Совершенно ничего, но Православная Церковь обрела нового священномученика и наглядное свидетельство того, что её история проходит здесь и сейчас, а мы получили пример святости и исповедничества, придающий смысл нашей собственной жизни.
Пропонтида

Почему я против Навального

Вряд ли стоит объяснять, почему на выборах Москвы я не буду голосовать за Алексея Навального. Более того, если бы я знал, что у Навального есть реальный шанс победить, то я со всей энергией пошел бы работать на штаб Собянина.

Но если кому-то нужны подробности, то объясняю.

Долгое время у меня, вообще, не было никакого отношения к Навальному.

Впервые я увидел его в июне 2006 года в клубе “На Брестской” в качестве ведущего несостоявшейся дискуссии между Сергеем Шаргуновым и дочкой Собчака, куда нас очень-очень позвали мои знакомые, чтобы потом погулять по летней Москве. Ожидаемая дискуссия не состоялась по причине неявки второй стороны, чему лично я был очень рад, а дочку Собчака заменила присутствующая там же дочка Гайдара. От Навального у меня тогда возникло, – безусловно, субъективное – впечатление человека, который очень хочет проявить себя в большой политике, но не имеет никаких внятных, последовательных идеологических позиций и, что называется, “ищет себя”, “присматривается”. Должен признаться, что это впечатление от Навального сохраняется у меня до сих пор – есть политики с ярко выраженным цветом, есть двухцветные, есть разноцветные, контрастные, размытые, в полосочку, в горошек и т.п. Навальный – это политик идеологически бесцветный: я легко могу себе его представить под любым флагом и в любой партии, и, одновременно, оставившим любую политику навсегда.

Когда человек хочет проявить себя в большой политике, а идеологических убеждений не имеет, то он начинает бороться “за всё хорошее против всего плохого”. Как спросила меня одна двадцатилетняя студентка – “а почему бы не создать партию разумных и порядочных людей”? Вопрос, который вполне возможен в десять лет, но не имеет смысла в двадцать. Потому что к двадцати годам нельзя не понимать, что само понятие разумности и порядочности у многих людей очень разное, тем более, что эти понятия также могут войти в противоречие друг с другом. Поэтому борьба “за всё хорошее против всего плохого” это удел либо инфантильно наивных, либо, наоборот, очень циничных активистов, прекрасно понимающих, сколь безответственна такая политическая платформа. Борьба с коррупцией – дело благое и достойное всяческой поддержки, равно как и борьба с засухой или наводнениями. Но причем здесь Большая Политика?

Однако идеологическая бесцветность не означает бесцветности мировоззренческой, которой просто не бывает: каждый человек ориентирован на какие-то ценности и признает какие-то табу, пусть даже на совсем бессознательном уровне. И ценностные ориентиры Навального с самого начала привели его в лагерь законченных либералов-западников (уж извините за этот штамп, то точнее не скажешь) – в партию “Яблоко”, членом которой он был с 2000 года, а к 2004 году стал руководителем аппарата его Московского регионального отделения. В 2007 году, как любой амбициозный политик, Навальный неизбежно вошел в конфликт с вождем “Яблока” и покинул эту партию, ни разу не осудив ее идеологию и сплотившись с еще большими либералами-западниками – Никитой Белых и той самой дочкой Гайдара. В принципе, на этом можно было бы закончить столь затянувшееся объяснение, почему лично я – против Навального и никогда бы за него не проголосовал. Если человек в здравом уме и трезвой памяти открыто ассоциирует себя в современной России с либерально-западнической партией, то стоит ли удивляться, что большинство православных христиан и государственников не будут за него голосовать?

В отличие от своих соратников и конкурентов по либеральному фронту (типа того же Митрохина) Навальный прекрасно понимает это обстоятельство – прийти к власти в России хоть сколько-нибудь демократическим путем, будучи при этом чистым, дистиллированным либералом, невозможно, поэтому, еще будучи “яблочником”, Навальный стал заигрывать с одним из наиболее перспективных трендов нулевых годов – новорожденным национал-демократизмом, главным успехом которого стала открытая и последовательная борьба с экспансией азиатских мигрантов. “На полях” замечу, что еще пять лет назад за “борьбу с нелегальной иммиграцией” можно было прослыть экстремистом, сегодня же эта тема стала неотъемлемой – если не сказать ведущей – составляющей предвыборных программ всех кандидатов в мэры Москвы, вплоть до самого Митрохина. Но, в отличие от остальных кандидатов, положение Навального на этом “поезде” кажется “легальнее”, “честнее”, потому что он заскочил на него раньше – в итоге лидеры национал-демократов сегодня почти как один агитируют именно за него, к ужасу одних либералов и снисходительной улыбке других. Впрочем, какой из Навального русский националист лучше судить Егору Холмогорову, написавшему по этому поводу статью “Навальный и русские”: http://www.rus-obr.ru/lj/25548

Когда Навальный стал чуть ли ни главным вождем “Болотного” движения, у меня также не было к нему никакого особого отношения, кроме того, что это либерал, заигрывающий с национализмом. Как и полагается болоту, само это движение было серо-буро-малиновым в крапинку и объединялось только по одному принципу: лишь бы свергнуть Путина, а дальше хоть потоп. Навальный не случайно стал первым лицом “Болота”, ведь на фоне иных либералов, фактически узурпировавших протест, он не имел убийственных ассоциаций с реформами 90-х годов и успел подружиться с частью националистов, поэтому у всех противников “Болота” он вызывал наименьшую идиосинкразию. Можно сказать, что именно тогда – в конце 2011-начале 2012 года Навальный имел реальный шанс радикально расширить круг своих почитателей, превратившись в того самого Ельцина-2, которым он вполне мог бы стать, но не получилось и уже никогда не получится.

Дело не в том, что за НавальнОГО – либералы, что ту же рекомендацию на полугодовое обучение в Йельский университет он получил в 2010 году от Евгении Альбац и Гарри Каспарова, вряд ли бы пожертвовавших своей репутацией в нужных кабинетах раскруткой русского националиста.

Дело в том, что за НавальнЫМ – либералы и это он доказал одним своим фатальным политическим просчетом, когда он после ареста “Pussy riot” вышел в их защиту к Генпрокуратуре с портретами Толоконниковой и Алехиной.



Это был его выбор и он его сделал: поддержка антицерковной тусовки оказалась для него важнее, чем отношение среди православных, что, в общем-то, совсем не удивительно, если только забыть о том, что он собирается прийти к власти демократическим путем. Тем более, это не удивительно, если вспомнить, как Навальный в своем интервью Григорию Чхартишвили пытался что-то сказать “за православие”, но признался:

Шутки над религиозностью в “Симпсонах” или “Южном парке” совершенно прекрасны и не оскорбляют меня нисколько”:
http://religo.ru/quotes/17550

Разумеется, “не оскорбляют”, да и вообще они “совершенно прекрасны”, ведь любого человека оскорбляет то, что задевает самое святое для него, а ни что из того, над чем глумятся эти мультики, для самого Навального святым не является. Мало ли, как там изображают Бога-Отца или Иисуса Христа; мало ли, что над Богом-Отцом и Богом-Сыном, вообще, никакие шутки недопустимы – для Алексея Навального эти шутки не только возможны, но и вполне “прекрасны”. Не его же маму, жену или ребенка там высмеивали.

Собственно, всё остальное – и открытая дружба с антиклерикалами, и готовность разрешить гей-парады, и участие в его кампании противников программы “200 храмов”, – всё это логичное продолжение защиты “Pussy riot”. Поэтому я против того, чтобы такой человек становился мэром не только Москвы, но и любого другого города.
Пропонтида

Памятник Патриарху Гермогену

Памятник Патриарху Гермогену

Вчера в Александровском саду открыли памятник Патриарху Гермогену, в честь 100-летия со дня его канонизации.

Вместе с Патриархом Кириллом в открытии памятника участвовал Патриарх Иерусалимский Феофил III.

Когда идея памятника в Александровском саду только начала обсуждаться, я очень боялся, что он будет недостаточно большим и "спрятанным" где-то в незаметном уголке сада - мол, будьте счастливы, что вам и так разрешили его поставить, да ещё в таком месте. Но в реальности всё оказалось несравнимо лучше, чем я ожидал. Сам памятник мне очень понравился, и он стоит в самом лучшем месте - прямо напротив той дороги, откуда люди входят в Александровский сад со стороны Манежной площади. Когда-то об этом можно было только мечтать.
эфир

Смутная надежда

Программа Аркадия Мамонтова про нелегальную иммиграцию (с демонстрацией фильма "Чужие-2") окончательно подтвердила мои осторожные предположения, что Кремль наконец-то обратил внимание на эту крайне серьезную тему, о чем совсем недавно даже мечтать было нельзя. Действительно, если в самом обществе угроза всё возрастающей миграции с юга стала чуть ли не самой главной темой всех возможных разговоров - сама власть упорно делала вид, что этой темы вообще не существует и в ответ на вполне законные вопросы об этой угрозе повторяла уже несмешную мантру про "многонациональную" и "многоконфессиональную" страну, как будто она сама в эту мантру верит.

Но, по всей видимости, что-то произошло на самом верху, и об этом стали говорить федеральные телеканалы. Теперь очень важно, чтобы эту тему продолжали развивать, даже если власть всего лишь хотела "выпустить пар". Необходимо понимать, что какие бы позитивные процессы национально-охранительского толка в России не происходили, одна только эта угроза может обрушить все самые лучшие начинания и закрывать на неё глаза - смерти подобно. Да, в этой проблеме очень мало интересного, здесь нет простора для философствования, она портит приятное вечернее настроение завсегдатаев интеллектуальных салонов, но без её решения абсолютно все наши надежды на будущее рухнут. Если называть вещи своими именами, то фактически речь идет об угрозе нового варварства, в самом буквальном, неметафорическом смысле слова. Если кому-то не нравится слово "варварство" и кто-то видит в наших гостях с юга представителей высокой цивилизации - то, пожалуйста, речь идет о наступлении одной цивилизации на другую, причем, в самом конкретном, экологическом смысле (как удачно сказал Марк Захаров), без всякой дипломатии и вообще без всякой политики.

Я сам очень далек от этой темы, но есть две причины, вынуждающие меня обратить на неё внимание и сказать большое спасибо всем, кто этой темой занимается.

Первая причина – чисто мировоззренческая: я просто очень переживаю за сохранение христианской/европейской цивилизации - не только России, а всей той цивилизации, для которой ссылки на апостола Павла или Цицерона имеют безусловно большее значение, чем на Коран или законы Шариата. И докажите мне, что наблюдаемая иммиграция "пассионарных" южных народов никак не угрожает идентичности этой цивилизации, включая нашу страну. Или докажите мне, что у нашего государства есть тайный план по обращению всех мигрантов в православие, о котором мечтал убиенный отец Даниил Сысоев. Нет этого плана и не предвидится.

Вторая причина – чисто человеческая: я родился в Москве и собираюсь всю жизнь прожить в Москве, и "в случае чего", в отличие от многих наших прогрессивных деятелей с тройным гражданством и четверной идентичностью, уезжать из Москвы никуда не собираюсь. Ещё я всю жизнь езжу в московском метро и собираюсь до конца своих дней ездить в московском метро, а также гулять по московским переулкам и закоулкам, в любое время суток и при любой погоде, было бы лишь свободное время. И если меня интересует состояние каких-либо детских дворов, садов и школ, то именно в Москве, а не в Лондоне. Но сегодня, спускаясь в московское метро и проходя по центральным бульварам, я впервые начал ощущать для себя опасность на "биологическом" уровне, какую я не ощущал даже в негритянских кварталах Парижа и Вашингтона. Наверное потому, что в негритянских кварталах Парижа и Вашингтона я был проездом и точно знал, что очень скоро их покину. А в Москве я живу и собираюсь жить дальше.

И, наконец, самое главное.

Когда у апологетов иммиграции заканчиваются все возможные аргументы, они пытаются играть на националистическом поле и угрожают "распадом России", нанося тем самым по идее России как "великой империи" самый сильный удар из всех возможных. Потому что, когда обычному русскому человеку говорят, что он должен терпеть в подвале своего дома сквот мигрантов только потому, что Россия должна быть "великой империей", то он с удовольствием сдаст какую-либо империю, лишь бы не терпеть этот сквот. Но, на самом деле, оппозиция имперства и национализма в данном случае – совершенно надуманная и навязанная, потому что среднестатистический русский имперец переживает не за солнечные пустыни Средней Азии и даже не за гордые горы Кавказа, а за белорусское полесье и полуостров Крым. Более того, он гораздо больше переживает за готичную Прибалтику и барочную Галицию, которые по всем возможным причинам куда больше считает "своими", чем любой из "станов". Вопрос об объединении с республиками Средней Азии и Кавказа для абсолютного большинства имперцев носит чисто утилитарный, геостратегический смысл. Вопрос же о любых европейских территориях Российской империи – это вопрос экзистенциальный и эстетический. Какая может быть "геостратегия", когда речь идет о каком-нибудь Каунасе? Там просто жить хочется. И какая может быть "геостратегия", когда речь идет о стольном граде Киеве? Там хочется заново родиться и умереть, это вообще колыбель Руси.

И уж я лично точно никогда не буду врать о том, что судьба таких городов как Грозный, Махачкала или Магас волнует меня хоть сколько-нибудь больше, чем Киева, Севастополя или Одессы. В первых трех городах я вряд ли когда-нибудь окажусь, а в последних трех я готов быть каждый год и подолгу. И это как раз та позиция, на которой сходятся все вменяемые имперцы и все вменяемые националисты. Поэтому не надо угрожать "распадом России" людям, которых из родного дома выселяют. Лучше озаботиться тем, как решить проблему иммиграции наиболее консервативным способом, пока  другие люди не будут ее решать революционным. И программа Мамонтова дает смутную надежду, что такое решение ещё возможно.